Category: 18+

Category was added automatically. Read all entries about "18+".

фон Триер

Поедая глазами: размышление об истоках и смысле фуд-порно.

    В 90-е – начале 2000-х годов многие заговорили о тенденции гиперреализма в массовой культуре. Изображение материи и плоти такими, какими их вряд ли увидишь в реальности, стало модным в рекламе, фотографии, кино. Гиперреализм по мнению Бодрийара (он ввел этот термин еще в начале 80х) проник не только в визуальную сферу, но стал общей чертой всей культуры постмодерна. Современную порнографию и квадрофонию он также отнес к феноменам гиперреального. Однако едва ли не наибольший размах эта манера получила в фотографии – и даже не порнографической, а в фотографии еды в глянцевых журналах, а затем и в интернете. Это явление получило название фуд-порно.
 

Прежде всего, что это такое?
    Термин food-porn в 1979 году использовал один активист в борьбе за правильное питание (основал «Центр за науку в интересах общества»), который таким образом обозначил то, что не заслуживает называться едой. Его центр в основном занимался исследованиями питательности и полезности продуктов, поэтому под фуд-порно он видимо имел в виду нездоровую пищу. Однако, как замечает автор одной из заметок о фуд-порно, намного ближе по смыслу к современному пониманию и раньше по времени был термин gastro-porn журналиста Александра Кокбёрна. В 1977 году в своей статье тот написал, что невозможно не заметить параллели между руководствами по сексуальным техникам и книгами с кулинарными рецептами – в обоих случаях максимальный акцент сделан на получении удовольствия. Возможно автор вышеуказанной заметки прав, считая, что термин от первого в итоге обрел смысл от второго.
Collapse )
фон Триер

Эротика новаторов (о фильме «Гольциус и Пеликанья компания» Питера Гринуэя).

      Сперва я собрался написать большой текст об эстетике Питера Гринуэя, но потом решил остановиться на последнем его фильме – «Гольциус и Пеликанья компания» (а об эстетике как-нибудь позже).
      Дело в том, что этот фильм при всех его отсылках к давно ушедшей эпохе, мне представляется интересным не только по причине оригинального авторского стиля, но и как актуальный комментарий к современным проблемам. Гринуэй давно хотел снять фильм о художнике XVI века Хендрике Гольциусе (его считают одним из предшественников Рембрандта), серьезно интересовавшемся порнографией, объясняя это тем, что «кино находится в постоянном сексуальном поиске». При этом Гринуэю всегда хотелось раскрыть по-новому порнографический потенциал кинематографа. Ведь по большому счету порнография в авторском кино используется лишь для шокирования публики, а в обычном – только для реалистичного показа гениталий и совокупления.
 
goltzius-et-la-compagnie-du-pelican-goltzius-and-the-pelican-company-05-02-2014-4-g

      Чего не хватает порнографии? Конечно же, страстей: ревности, зависти, любви и смерти. Секс – прежде всего сфера аффектов и фантазий, а не фрикций. Без них может получиться только производственный роман или обучающая документалка. Сам Гринуэй определяет порнографию как повод и оправдание для мастурбации, поэтому в его понимании «Гольциус» - это крайний эротизм, ведь он интересуется не столько сексуальными телами, сколько представлениями, которые производят сексуальные тела и акты между ними. А там, где человеческие представления – там и драматизация.
      Собственно первоначальный замысел как раз и строился на драматизации эротических сюжетов из Ветхого Завета, но в итоге получилось очень сложное барочно-сюрреалистическое полотно, повествующее не только о грани между пристойным и непристойным, но и о судьбе искусства, отношениях художника и власти, а также о многом другом. Гольциус в данном случае интересен тем, что он был новатором, и в этом его голландский маньеризм близок режиссеру. Питер Гринуэй неоднократно подчеркивал, что он своего рода «гибрид», он создает не кино, а скорее видео-арт, в котором сплетаются живопись и литература: «мне интересно передавать идеи картинками, визуальными средствами. Я image-maker». Пройдя серьезную школу живописи и архитектуры, он остается верен маниакальному стремлению достичь красоты в каждом кадре.
 
445581

      Поэтому в одном интервью Гринуэй скажет, что Гольциус был тем, кто в стремлении стать пионером новых методов в графике наполнил барочную эстетику сексуально заряженными образами. Осмысливая эту связь, он констатирует: «Эротизм его творчества фактически создал новый медиа. Каждый новый медиа всегда ассоциировал себя с эротикой». Новые медиа и технологии действительно всегда связаны с эротикой, и эта связь многозначна.
      Во-первых, как это и бывает со всяким по-настоящему новым – у большинства оно особой поддержкой не пользуется. Именно поэтому новаторы часто вынуждены использовать низменные интересы и страсти для того чтобы заинтересовать сильных мира сего, спонсоров, да и массы тоже. Во многом это банально вопрос финансирования: для технической революции деньги нужны немалые. Художнику нужно выживать, и поэтому приходится делить свои усилия между тем, что ты хочешь делать и тем, что будет продаваться (а это почти всегда порнография).
      Во-вторых, все-таки люди, способные разглядеть в новых медиа огромные перспективы – это чаще всего талантливейшие люди эпохи. И не удивительно, что их как художников всегда привлекает тема секса и смерти. Эти темы остаются главными для искусства на протяжении уже более двух тысяч лет. И Гринуэй как художник в достаточной мере засвидетельствовал свой интерес к ним.
      В-третьих, внедрение новых технологий – это всегда эмансипация, трансформация прежних представлений об этике и эстетике. Смена формы и способа работы с информацией, текстами и образами неминуемо сказывается и на смыслах. И сама такая смена является одновременно и следствием некоторой эмансипации, и причиной ее дальнейшего развития. Собственно не секрет, что эмансипация никогда не проходит мимо эротики, напротив, это первая сфера, которая (при всем ее консерватизме) дает знать, что в обществе что-то меняется. Новизна сама по себе возбуждает, и в то же время именно страстное желание (не только в любви, но и в труде, творчестве или науке) позволяет это новое создавать.
      Вследствие всех этих трех факторов, начиная с XVI века, в барокко мы можем видеть непривычное для предыдущих эпох сближение Эроса и Смерти. Эту смену перспективы хорошо описал Арьес:

Пляски Смерти XIV-XV вв. отличались целомудрием, в следующем столетии они дышат насилием и эротикой. Апокалиптический Всадник у Дюрера восседает на истощенной кляче, от которой остались лишь кожа да кости. С худобой несчастного животного резко - таково было намерение художника - контрастирует мощь гениталий. У Николя Манюэля Смерть не ограничивается тем, что подходит к своей жертве, молодой женщине, и увлекает ее с собой. Нет, она еще насилует ее и всовывает ей руку во влагалище. Смерть предстает уже не простым орудием судьбы и необходимости, она движима похотью, жаждой наслаждений.
 

      Барокко вообще даже для современности пугающе амбивалентно в отношении сексуальности: дон жуаны и певцы-кастраты, пышные женские формы и скелеты, всплеск религиозной нетерпимости и одновременно аристократическая мода на фривольности и театральность. При этом именно при становлении новых медиа очень важна проблема границ, ведь без них порнография целиком поглощает искусство. И нельзя не увидеть нотку зависти у Гринуэя: прежние информационно-технические революции сохранили искусство, а вот в отношении современности гораздо больше поводов для скепсиса, нежели оптимизма. В то же время Гринуэй один из тех, кто пытается до конца осмыслить последствия цифровой революции, определяющей содержание наших высказываний:

Мы повсюду наблюдаем воочию, что «medium is the message», пользуясь знаменитой фразой Маршалла МакЛюэна, или, говоря иначе, метод производства создает эстетику. Как это было верно для авангарда, так это верно и сейчас. Я скажу провокационную вещь, но сегодня у нас новая троица: бог-мобильный телефон, бог-лэптоп и бог-плеер или диктофон, как у вас. Мы должны говорить об этом вслух, и именно это может помочь нам найти связи с прошлым и будущим.

      Вообще, повторюсь, у Гринуэя получилось неожиданно актуальное кино.
      Это и тема либертинствующей власти, которая всегда лишь играет в свободу, до тех пор пока ей это выгодно. Пожалуй, многие сегодня уже понимают, как опасно принимать эти декларации за чистую монету. В современной западной культуре есть элемент разочарования по этому поводу, но для Гринуэя – это конечно, не тема политического анализа. Как художник он видит и в Галантном веке, и в деятельности нацистов (в его книге «Золото»), и в современных властях – прежде всего смесь прагматики и страстей.
 
0808131102390

      Это и тема автора как ремесленника. Сегодня режиссер все больше специалист по совмещению профессий и технологий. Подобно Гольциусу Гринуэй ищет баланс между копией и оригиналом, не отрицая ни того ни другого. Фактически, это и есть тот постмодерн, который по замечанию Умберто Эко, мы можем найти в любой эпохе, начиная с Гомера (который и есть первый постмодернист, поскольку в Илиаде использует тексты и песни предшествующих аэдов). Кстати, классическая тема «художника обидеть может каждый» очень искренне и убедительно сыграна исполнителем роли Гольциуса - Рамси Насром (возможно, потому что он не только актер, но и писатель, поэт).
      «Гольциус» можно рассматривать и как иронический комментарий к сегодняшним отношениям между людьми искусства и публикой. С одной стороны, художник очень часто выступает в роли критика авторитетов и властей, демонстрируя ханжество самого запретительного жеста, поскольку он так часто направлен на то, что завораживает и возбуждает морализаторствующих цензоров. С другой стороны, сами люди искусства столь часто эксплуатируют сексуальные страсти зрителей, что рано или поздно вынуждены встретиться с последствиями – будь то неспособность публики воспринимать искусство или массовй стереотип, уравнивающий служителей муз со жрицами любви. Так труппа Гольциуса не только взрывает ход событий в замке маркиза Эльзасского, но и сама ходит по краю, иллюстрируя своими перипетиями всю сложность дискуссии между искусством и властью (а также наукой, религией, прагматикой и невежеством). При этом проблема большинства героев в том, что они все представляют себя манипуляторами, но не способны принимать последствия, и потому рано или поздно становятся жертвами своих же хитроумных схем. Разница лишь в том, что сегодня подобные споры идут в формате ток-шоу, в то время как в XVI веке на место аргументов очень быстро приходило кровопролитие. Последнее, несомненно, сильнее вызывает в нас отклик, но и без этого трагизма можно сказать, что Гринуэй снял до боли красивый фильм, который истязает наслаждением до последнего кадра.
 
1362932446_goltzius-the-pelican-company.mp4_snapshot_01.48_2013.03.10_16.12.22 (1)

      Это и тема секса, которая все чаще превращается в пустое место, за которым стоит идеология, научный дискурс или рекламное обещание. Я думаю обращение к порнографии у Триера и Гринуэя в последние годы отнюдь не случайное совпадение. Что-то витает в воздухе, и это что-то – новое ханжество в отношении к сексу, которое постепенно формируется в западной культуре. После нескольких сотен лет освобождения дискурса о сексуальности сегодня мы наблюдаем закрепощение, причем главной причиной этому становится негласное принуждение к свободе и толерантности в отношении данной темы. Особенно актуально это для Гринуэя, который если и оправдывает какие-то «святыни», то только эстетически. В толерантности же скорее заключен антиэстетический потенциал. И это очень хорошо видно на современных якобы свободных фильмах о сексе. Например, гомосексуализм в фильмах Гринуэя воспринимается как нормальное явление, не лишенное своей этики и эстетики страстей, в то время как в фильмах вроде «Жизни Адель» Кешиша – это плоская карикатура из паршивой агитки.
      Любопытно, что как раз попытка сугубо эстетического взгляда на сексуальность ведет к разного рода крайностям и порокам. Порнографическое исследование Библии с обращением к соблазнению, адюльтеру, проституции, инцесту и прочим девиациям заставляет задуматься о подлинном смысле границ – и для эстетики, и для желания как такового. Это в некотором смысле проблема любого подлинного новаторства: невозможно предугадать все последствия преобразований, которые нередко оборачиваются не только злоупотреблением, но и истощением собственного истока. Я бы даже сказал, что это одна из главных проблем западной цивилизации, пошедшей по пути модернизации (от Возрождения и до наших дней), поскольку пресловутый прогресс всегда идет рука об руку не только с новой эстетикой, но и новым цинизмом и прагматикой. Особенно точно этот диагноз поставлен Петером Слотердайком в «Критике цинического разума», хотя он больше говорит об эстетике мышления, а не образов.
  
maxresdefault

      В конечном счете, Гринуэю удалось показать главное: порнография способна не только вытеснять искусство, но и питать его. Его эстетическая вселенная с многослойным монтажом, бесконечными перекличками правильной геометрии с избыточным изяществом форм и сплетениями каллиграфии с визуальными спецэффектами легко вобрала в себя мрачноватую историю о том, куда может привести похоть (и не только она). В этой истории вместо морали мы находим обилие элементов, каждый из которых играет свою роль в замысловатой игре символов и аллегорий, возбуждающих прежде всего воображение и ум. А ведь именно это главная эрогенная зона у человека. И, пожалуй, столь частая критика Гринуэя за сухость и бессодержательность, за избыток насилия и иронии при недостатке сочувствия и поэтики – иногда свидетельствует лишь о специфической ригидности вышеупомянутого центра возбуждения. В отстаивании внезапно устаревших представлений о морали тоже есть свое особое удовольствие, и все же нынешняя эпоха нас обрекает быть новаторами, пусть даже через воскрешение прошлого.

      Поэтому мне хочется выразить благодарность Питеру Гринуэю, прежде всего за то, что его фильмы продолжают доказывать, что искусство не удастся целиком превратить в пропаганду, пока есть художники, говорящие о своем. Пока эротические позывы не только ниже пояса, но и выше, побуждают творцов ходить за рамки привычного и искать новое, актуальное, живое. Барокко когда-то (в XVII-XVIII веке) тоже стало орудием пропаганды католической церкви, нечто похожее происходит и сегодня. Об этом говорит и Гринуэй: «Барокко сегодня – это пропаганда капитализма, пропаганда Голливуда. Но новые идеологии используют старые формы – посмотрите на Колизей. Не так уж много с тех пор изменилось. И мне нравится использовать разные языки современности, чтобы говорить о своем».
Leo

Диктатура образа.

      Давным-давно, еще в 2006 году я написал небольшой текст про тело. Тема эта для меня и поныне остается значимой, хотя высказываюсь я на этот счет гораздо реже. В некотором смысле это и есть специфика темы – важнее то, как на практике реализуются мои представление о бытии телом, а не высказывания о нем. Однако поскольку те мысли о теле тесно связаны с другой темой, которой я сейчас занимаюсь, я решил пересмотреть этот текст.

      Итак, что собственно можно сказать о теле сегодня? О теле современного человека?
      Есть сильное искушение, считать, что массовая культура становится все более материалистичной. Дескать, все только и заняты своим телом и никто – душой. Как пример можно ввернуть цитату феминисток или контркультурщиков о  том, что нас окружается диктат телесной красоты, силы и наслаждений. Такой важный артефакт массмедиа как глянцевый журнал и в самом деле очень много говорит о том как «сделать тело», как оформить это тело, как и с какими аксессуарами и «фишками» его подать. А ведь глянцевый журнал для многих людей эпохи нулевых – это руководство по жизни, некоторые из них даже на кухне или в кровати не могут позволить себе быть «не модными». По обе же стороны от глянцевого мейнстрима полноводными реками разлились как многочисленные «духовно-телесные» практики, так и всех родов порнография. Первый вид «телесно-ориентированного бреда» - от спиритуалистических «раскрытий третьего глаза через мистический оргазм» до прагматических мастер-классов в стиле «как использовать унижение для эффективных продаж» - обещает вам «управляемое тело», а второй – «тело, получающее удовольствие». Само собой среди всех новейших духовных практик, в которых столько же духовности, сколь и бескорыстия, главным образом процветает призыв стать естественным, улучшить свое тело (веганской диетой, тантрой, мантрой и медитацией). А порнография уже не ограничивается просто adult cinema, присутствуя всюду в навязчивом zoom, в сверхнатуральной рельефности вещей - и в рекламе, и в кино, и в современной живописи. Такая порнографичность взгляда, а не содержания, хорошо видна на примере профессиональной съемки продуктов и приготовления блюд, когда вещи соблазняют не столько вкусом или пользой, сколько внешним обликом.
      Все это наталкивает на мысли, что тело как категория современной культуры переживает половодье (или агонию?).
Collapse )

Leo

Апологетика порно

Терпеть не могу ханжество. Особенно когда эта членистоногая сущность проглядывает за невинными или благонамеренными инициативами. В нашем обществе такое зрелище не редкость, особенно в том, что касается денег и секса. Ханжество – это род морального запора, который временами прерывается диареей. Ханжа никогда не бросается в глаза, но все же узнаваем либо по своей постоянной напряженности, либо по периодам, когда он начинает вонять на свои излюбленные темы. При этом ханжа не просто неприятен, такой человек-миазм еще и оккупирует те сферы жизни, где очень нужны чистота и ясность (например, религия или вопросы сексуальности).

Наибольшее же раздражение вызывает практикуемая ханжами стратегия «частного зла». Любимый их подход: объявить что-нибудь злом и бороться с этим, например, с порнопродукцией, игнорируя тотальную порнографичность самой массовой культуры и отношений в обществе. Такой подход сродни борьбе за чистоту религии или верность партийному курсу, дескать, откровенное порно – это перегиб, но само явление – благо нашего замечательного потребительского общества. Вообще стремление запрещать то, чему нет даже четких критериев, явно движимо патологическим и неосознанным желанием.

Я в принципе считаю порнографию нейтральным явлением: проблемой или благом ее может сделать лишь отношение человека. Однако раз уж моралисты горят желанием отреставрировать нравственный фасад общества, то нужно начать с принципов всей системы, а не с частностей. Иначе вся эта трескотня сводится к логике армейской мудрости «пить можно, попадаться – нельзя». И я вряд ли ошибусь, сказав, что бессознательно ханжи именно этого и хотят: пусть система воспитывает циников, первертов и аморальных ушлёпков, а мы будем их порицать, ловить и наказывать. Отсюда вся эта запретительная вакханалия, что разыгрывается на просторах интернет. И поскольку все мы по-своему испорчены, то нужно понимать, что стать самим собой – это отнюдь не стать лучше. Стать собой – это принять свою испорченность. Попытки стать лучше, без такого принятия, провоцируют чувство вины, а оно делает вас еще более управляемым (а значит, не собой). Поэтому возможно одним из способов разорвать эту патологическую связку будет попытка показать, что сама по себе порнопродукция – вещь более двусмысленная, чем кажется. Более того, в порнографическом обществе она по большей части благо. Такое же благо как слова неприкрытой истины в атмосфере лжи.

Collapse )