Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

Leo

GameСase: По обе стороны Завесы. Сон и явь в серии Dragon Age

Данный текст написан уже довольно давно. Сперва он был предложен в качестве сценария для стоп-гейм (они планировали сделать серию выпусков о философии игр), а затем долго лежал в столе и наконец был опубликован на Concepture.


Фэнтези с магией – один из популярнейших сеттингов в играх, кино и книгах. Важную роль в этом играет психология: в них наряду с реализмом есть что-то от опыта сновидений, особенно тех, где мы представляем себя всесильными и могущественными. Поэтому во многих культурах повторяется идея: во сне мы отправляемся душой в иной, по-своему реальный мир. Особенно интересными в этом плане становятся игровые миры, которые объясняют такое двоемирие. Вы, наверное, помните причудливый мир Тени из серии игр Dragon Age. Сегодня мы разберем тему сна и яви в этой игре, обращая внимание на идейные переклички образов игры с философскими и религиозными концепциями прошлого.

Общие сведения о мире Dragon Age

На мой личный вкус Dragon Age – очень хорошая игра. Потому как очень часто достоинства хорошей игры начинаются уже с проработки базовых вопросов мира игры – его возникновения и устройства. Мир, у которого есть история – история, что постепенно открывается игроку в рассказах и записях, в именах и необычных локациях – безусловно кажется более ярким и реалистичным. При этом нам хочется не просто пересказа уже известных мифов (мифов о происхождении мира или богах), а чего-то совершенно нового.

Collapse )
Фрейд

Заметки на полях: психоанализ и вера.

В этом году в течении следующих двух месяцев на Concepture будет выходить небольшой курс про психоанализ, который посвящен разбору основных мифов о нем. В прошлом году я успел опубликовать первый текст курса, в котором разбираются ключевые отличия психоанализа от науки и философии: http://concepture.club/post/mify-i-predrassudki-o-psihoanalize/psihologija-vs-psihoanaliz

В текст не вошли мысли о соотношении психоанализа и религии, а меж тем вопрос о вере именно психоанализ поставил в ХХ веке с новой силой. И поэтому в Рождество я решил записать и выложить часть этих заметок на полях своего курса.

Вопрос о вере вообще довольно часто звучит в связи с психоанализом. Так недавно один неглупый молодой человек (имея в виду меня в качестве адресата) написал, что он не верит во Фрейда. И добавил, что психоанализ «никакого воздействия не имеет на тех, кто в него не верит». Право слово, на такое даже обижаться сложно, т.к. я изрядно посмеялся. Вообще-то Фрейд – не Дед Мороз, чтобы в него верить, его нужно просто сносно знать. Увы, многие менее умные люди, чье скудное образование позволяет лишь вспомнить пару затертых тем (вроде «псевдонаучность», «кокаин», «извращения» и т.п.), считают совершенно не зазорным верить в сплетни, мифы и откровенное вранье.

Collapse )
Ларс

Если Бога нет, то можно ехать за мороженкой! (рецензия на «Рик и Морти»)

После чтения хвалебных рецензий на весь этот отстой, что каким-то (отнюдь не чудесным) способом был номинирован на Оскар, вот ЭТО действительно сильная рецензия. И рецензия на действительно достойное произведение.


Оригинал взят у svetlonila в Если Бога нет, то можно ехать за мороженкой! (рецензия на «Рик и Морти»)
– Тварь ли я дрожащая или право имею…
– Ничего ты не имеешь. Ты – тварь. Всё.
Ф.М. Достоевский*
(**черновик из альтернативной реальности)

Недавно захотелось пересмотреть «Футураму», а вместо этого наткнулась на другой американский мультсериал «Рик и Морти», который истинные фанаты именуют не иначе как шедевром, и их можно понять. Мы все силимся высунуть голову из «семейной задницы», а герои Джастина Ройленда и Дэна Хармона так бодро и весело пробегаются по этим акупункрутным точкам нашего общества, параллельно отбиваясь от инопланетных монстров и отпуская шуточки в лучших традициях непристойной братии с  Adult Swim, что их обаянию невозможно не поддаться. После первого запойного просмотра обоих вышедших на данный момент сезонов, захотелось пересмотреть более вдумчиво. Собственно, ниже некоторые мои соображения на счет того, что именно в сериале так цепляет, и как это работает.


Collapse )
Ларс

Принудительность веры (рецензия на «Жизнь Пи» Энга Ли).

Это красивый и по-своему интересный фильм Энга Ли (хотя более правильно его называть Ли Ань) о приключениях, об испытаниях, ну и, как сообщает рассказчик, о боге. Фильм снят по бестселлеру Янна Мартелла, и, как и книга, является своего рода сказкой для взрослых о внутренних поисках веры и истины. Сам стиль повествования в картине явно рассчитан на типичного западного зрителя (это остро чувствуется по количеству смысловых и визуальных подсластителей), имеющего представления о религии и духовности прежде всего из медиапродукции в стиле нью-эйдж. Собственно тут есть все отсылки к любимым идеям нью-эйджевской идеологии: безличный бог, цикличность, холизм, пацифизим, вегетарианство, религиозный синкретизм и т.д. Однако фильм очень красив, в нем есть история приключений, так что смотрится он легко. Хотя рекомендация 6+ несколько смущает: тут уж либо полагать, что дети и более раннего возраста ничуть не травмируются этим зрелищем (которым истерично «травмируются» взрослые, выбегающие из зала), либо все-таки религиозную проповедь обратить к более сознательному возрасту.

Итак, это фильм о боге, в котором рассказчик обещает слушателю (а значит, и зрителю), что к концу истории он поверит/узрит бога. Но можно сказать и иначе: это фильм и об атеизме, о его невыносимости, как пишет в своей рецензии Алексей Цветков. И для меня он как раз о вере, религиозном чувстве и атеизме. Хотя моя версия атеизма несколько отличается.

Вообще фильм был бы замечательным во всех отношениях, если бы не несколько ключевых мелочей. Он и так хорош (для меня), и вот чем. Я много лет последовательно называю себя атеистом, однако это не означает, что я начисто лишен веры во что-либо или даже того, что можно назвать религиозными чувствами. В каком-то смысле быть полным и последовательным атеистом – невозможная вещь. Поэтому временами я себя спрашиваю: не являюсь ли я верующим во что-то другое – в космические силы, в знание или науку, в человека? Ответ отрицателен, пусть и только на уровне воображаемого, в любом случае я не склонен считать свою бессознательную религиозность чем-то идущим из глубин сердца. Если я и поклоняюсь чему-то, то это нечто, что есть в человеке. Это его способность взаимодействовать с чем-то, что больше его – это сама возможность восхищаться и ужасаться, творить и уничтожать, понимать и отрицать непостижимую и нечеловеческую сторону мира. И этим большим может быть как природа, так и нечто внутреннее, сродни кантовскому «моральному закону внутри нас». Все это есть в данном фильме, пусть и через призму западного взгляда, что значительно смягчает и затушевывает остроту, но не суть. Развязка сюжета и построена на том, как то, что считается слабостью человека (бегство от реальности в фантазии) оказывается единственной силой спасающей его. Спасение тут прежде всего не в буквальном смысле, а в том, чтобы остаться человеком. Фантазировать и рассказывать истории – иногда это единственное что у нас есть, но и этого достаточно, чтобы оставаться человеком. В каком-то смысле я согласен с тем, что есть ситуации в которых нельзя требовать от человека всей правды. Тем более что он рассказал ее в аллегорической форме. Правда, в таком ракурсе дополнение к истории что якобы «в ней определенно есть бог» совершенно произвольно, а не необходимо.

Что же касается мелочей, то мне резанули восприятие два момента.

Во-первых, принудительность выбора между двумя версиями случившегося. Когда писатель делает выбор (фактически, он делает его за зрителя, спасая его от ненужных дум), то можно почувствовать некоторую фальшь. Он делает выбор, чтобы не обидеть рассказчика, и более того, чтобы не выходить за рамки своей культурной привычки. Именно в этот момент становится очевидным, что сегодня для западного человека вера допустима лишь в режиме light. Вера-light – это промежуточное иллюзорное образование между верой, воспринимающей себя серьезно и атеизмом, последовательно отрицающем мистико-религиозные представления. В таком постмодерновом видении веры на самом деле нет, есть лишь рассказы верующих, нарративы о духовном. Крайности тут не принимаются, поскольку требуют реального изменения своей жизни, своего взгляда. Для веры-light достаточно семинара с восточным гуру, кристалла на шее или мутных рассуждений о пантеизме. Так, что уверенность о том, что кто-то способен поверить не пройдя через пучину отчаяния, а лишь послушав историю – не просто ошибка или ложь, это ключ к идеологии нью-эйдж.

      И все же вера не относится к таким состояниям, которые можно получить напрямую – одним лишь желанием верить. Все великие теологи понимали, что даже ищущий веру должен получить какой-то толчок извне, чтобы поверить (благодать в терминах христиан). Современный же человек совершенно не понимает логики дара, логики непросчитываемого вторжения извне, он – потребитель. Вера в конечном счете, случайна как любовь, национальная принадлежность или пол, и в этой случайности она совершенно принудительна. В том смысле, что расстаться с ней окончательно невозможно, как невозможно уничтожить прошлое. Я даже думаю, что не вера делает нас кем-то (пусть даже в самом простом разрезе – плохим или хорошим), а то как мы к этой вере, уже существующей в нас или не хватающей нам, относимся. Нью-эйдж в этом смысле просто продает аксессуары, создающие видимость, но мало что меняющие внутри. Выбирать по-настоящему мы не готовы. Но представим себе, что писатель узнает о второй версии сам, из других источников? А как насчет финала, в котором перед рассказчиком сидит не все тот же писатель с извиняющейся улыбкой, а действительно уверовавший с горящими глазами или напротив, скептически хмурящийся атеист?

Во-вторых, достает огромное количество западных штампов и стереотипов (особенно о других культурах). Начиная от навязчивой индийской музыки в начале фильма (что только портит эффект) и заканчивая специальностью взрослого Пи (он теолог-каббалист). Даже семья Пи – большие европейцы и гуманисты, чем французы. Поэтому величественные и прекрасные картины природы гораздо в большей степени отсылают не к восточной культуре, а к европейскому романтизму. Однако именно романтизм завершил работу Нового времени, превратив природу в экран для проекций человека – его прагматических интересов или чувств. Западный ум, увы, разучился видеть во внешнем мире нечто запредельное и непостижимое (так например, видят лед инуиты – как нечто с чем нужно мириться, а не пытаться изменить, побороть, обхитрить, использовать и т.д.). Так что для нас ни красота океана, ни мощь бури, ни ярость тигра больше ни к чему не отсылают кроме нас самих. Собственно тигр по имени Ричард Паркер с самого начала является отсылкой к жестокости человека. Я впервые услышал эту историю еще в школе, и она врезалась мне в память: как писатель, написавший рассказ о моряках, потерпевших кораблекрушение, предсказал реальность, повторившуюся спустя несколько десятков лет в точности, вплоть до имени юнги, съеденного своими товарищами – его звали Ричард Паркер. Увы, даже в этом символическом изображении животной натуры человека в виде тигра есть определенный экивок. Стремление облагородить эту часть, наделив ее качествами силы и воли к жизни, тоже из разряда «человеческое слишком человеческое».

Впрочем, несмотря на все это, в фильме сохраняется возможность и других трактовок. В том числе я волен вчитывать в него и свою версию атеизма. Ключевым моментом тут является то, что все-таки обе истории рассказывает сам Пи, т.е. он и сам волен выбирать. Таким образом, главное чудо не в том, что он спасся из океана, и не в том, что он сохранил разум после такой травмы, а в том, что он способен рассказать обе истории. Атеизм как рефлексивное отстранение от собственных верований, в т.ч. тех, которые поддерживают само твое существование – это и есть способность выбирать между двумя собственными позициями, не впадая в психоз. Норма отличается от шизофрении по большому счету только тем, что в норме границу между разными Я, проводит одно из этих Я (т.е. может ее менять). Быть таким субъектом – не значит, обязательно верить или не верить. Однако в каком-то смысле это похоже на благодать, только такую за которую ты ничем и никому кроме самого себя не обязан. Может быть только таким людям и открывается бог?

Leo

Религия под огнем

Всегда есть вещи, которые нравятся или не нравятся, просто потому, что такова природа человека – иметь симпатии и антипатии. Но существуют и такие вещи, которые напрягают чуть больше обычного. Это своего рода зона полутонов, в которой однозначные слова и поступки слишком легко оборачиваются глупостью или ложью. Одной из таких вещей для меня являются разговоры о религии.

По большому счету я предпочитаю избегать таких разговоров, потому как преобладающая их часть строго укладывается в простую жизненную мудрость: «нет смысла обсуждать то, что не изменится». Кроме того, стезя преподавателя накладывает еще одно ограничение: не навязывать свою точку зрения, становясь третейским судьей чьих угодно взглядов. Однако стоит заметить, что студенты очень легко включаются в обсуждение религии, в отличие от многих других тем, которые их тоже касаются. И, пожалуй, в последний год эта тема стала особенно актуальной. Это во многом связано с медиа и интернет-пространством, где вот уже почти год не умолкает канонада по позициям сторонников и противников религии. Я выделяю именно этот период (хотя прения сторон не новы), потому что легко можно обнаружить момент активизации этих дебатов - массовое поклонение Поясу Богородицы (в конце осени 2011). А уж затем пошли странные интервью священников, Пусси Райот и балаклавинги, часы Патриарха и крестоповалы. И поскольку обычно я воздерживаюсь от высказываний в семинарских беседах (не потому что не хочу, а потому что каждый поймет по-своему и неправильно), то свою точку зрения я решил обрисовать в блоге.

Вообще я к верующим людям отношусь спокойно, пока для них не становится принципиальным разделяю ли я их веру или какую-либо другую. В некотором смысле это возможно, потому что вера – это случайность, такая же как национальность или пол, которые вам выпали, а не какая-то личная черта или характер. Веру не выбирают рациональным решением или усилием воли. Личный выбор здесь возможен лишь как принятие уже произошедшего, субъективация собственных жизненных условий. Сам я считаю себя атеистом и являюсь безоговорочным сторонником светского общества. Но это тоже лишь отчасти личная позиция. Однако сложность в том, что ничего общего с типичным ярлыком «атеист» моя позиция не имеет. Я трактую атеизм как позицию рефлексивную, а не научную или нигилистическую. В связи с этим десяток-другой «атеистов» в ЖЖ забанили меня в своих блогах лишь за то, что для меня фраза «я верю только в то, что я знаю» - это не логически верное суждение, а какой-то нелепый парадокс. В общем, кому интересно, прочтут другие записи с тегом «атеизм».

Надо сказать, есть одна вещь, которая мне очень нравится в верующих – они молятся. Я уважаю всякого приносящего молитву, вне зависимости от конфессии. Молитва – это своего рода гигиена для ума. Большинству людей не нужно подробно знать свой ум, как не нужно обладать знаниями врача, однако профилактика, хотя бы на уровне привычки – необходима. Конечно, речь не идет о попрошайничестве, в которое иногда вырождается молитва. Молитва ценна во-первых, своей открытостью Другому (Богу), а во-вторых, элементом отстраненности от мира. И то, и другое учит человека не быть погруженным целиком в банальную повседневность, не терять ценностные ориентиры. Сама молитва может быть заменена медитацией, психотерапией или самоанализом, но нужно понимать и то, что опасностей и подводных камней эти пути содержат намного больше.

А вот за что я очень сильно не люблю верующих, так это за их озабоченность грехами других. Увы, немногие верующие свободны от специфического негативизма, но хуже то, что определенная часть попросту одержима как грехами верующих, так и непотребствами неверующих. Мне кажется, особенно монотеистическая религия склонна искать врагов внутри: ересь и неверие для них страшнее язычества или иноверия. По личному наблюдению девять из десяти случайно услышанных бесед верующих (причем это могут быть как православные бабули, так и парочка восточных девушек в платках или группа вполне современных студентов) – это какая-то «желтая пресса». Есть что-то глубоко извращенное в привычке обсуждать как страшно жить пока неверующие утопают в грехе, обдалбываясь наркотой, выкидывая детей на помойки и трахаясь без гондона и регистрации брака. Мало того, что такое обсуждение чужих грехов – это бездарнейшая трата времени своей жизни, но это еще и повод к самым отвратительным (потому как порождают гордыню) иллюзиям о себе. Не говоря уж о том, что статистика преступлений неумолимо свидетельствует в пользу атеистов.

Исходя из этих двух черт, я легко могу разделить верующих на три группы. Первые – те, кто молятся, но не впадают в негативизм. Это люди, к которым я питаю особое уважение. Более того, если по каким-то причинам я не принимаю их позицию, прежде чем занять другую я обязательно дважды внимательно обдумаю эту позицию, пытаясь понять нет ли в ней содержания по-своему близкого и мне. Вторые – это те, кто молятся, но не свободны от негативизма. С такими людьми можно вполне нормально сосуществовать, но все-таки я предпочитаю не обсуждать с ними некоторые темы. И третьи – это те, кто считает себя верующим, но не молится. К сожалению, я слишком много встречал таких людей. В лучшем случае они неадекватны, в худшем – отравляют своей «религией» (точнее, тем, что они понимают под ней) кому-нибудь жизнь.

Это разделение я привожу здесь для того, чтобы объяснить личные наблюдения (или скорее ощущения). Мне кажется, что за этот год в Сети явственно обнаружились две тенденции. Первая: манера речи ярых противников религии окончательно стала похожей на описанный мною негативизм. И вторая: все чаще люди разных взглядов, в т.ч. целиком светских, выступают в защиту религии (но не обязательно церкви). Первая тенденция красноречиво говорит о двух вещах: во-первых, мировоззрение противников (обычно либеральное) приобрело совершенно сектантский уклон, а во-вторых, кажется все более несостоятельной версия о политической подоплеке самих нападок. О первом говорят многие: либералы у нас – это квази-религиозное образование, в котором первой жертвой пала свобода мысли. А вот второе куда как более любопытно. Суть в том, что политика – искусство возможного, которое в реальности приковано к «текущему моменту». Стратегия – это уровень государственной политики и надгосударственных образований, на остальных уровнях, особенно при демократических механизмах, сплошная тактика. Однако формирование у масс устойчивой привычки выискивать ошибки верующих – это долгосрочный тренд, который не принесет быстрых политических дивидендов. Если этот тренд формируется сознательно (какими-то силами), то обычно в таких случаях в планах демонтаж очень больших и серьезных структур. Перестройка тому в пример: конечной целью тренда на снижение авторитета партии были отнюдь не испортить жизнь зажравшимся партийным бонзам, а дестабилизация всей государственной системы.

Если бы я был увлечен конспирологическими объяснениями, я бы предположил, что с большой вероятностью существует заказ на ослабление религии (уж не знаю с прогрессивными целями, или, напротив, ради усиления контроля). При этом довольно легко проследить, что религия пережила период острой конфронтации с наукой (начиная с Просвещения и до середины ХХ века), и теперь на роль диффаматоров выдвигают  идеологию и искусство. Дело в том, что религия действительно научились сосуществовать с наукой, что, кстати, ошибочно трактуется верующими как достижение. Проблема как раз в обратном: верующие или рассуждающие о боге ученые – это не аргумент в пользу религии, а признак слабости обеих сторон. Наука больше не видит угрозы в религии, а значит, последняя сведена на уровень личных вкусов, что серьезно противоречит универсалистским посылкам любой религии. Но и сама наука теряет авторитет из-за низких образовательных стандартов, органично присущих потребительскому обществу и уставшей демократии. Что же касается роли искусства, то оно фактически весь период модерна пыталось устранить только форму, но не содержание религии (это те же этика и гуманизм, но без Бога). И только с постмодерном содержание подвергается серьезному пересмотру. Что может и стать базой для дальнейшего ослабления религии. Однако эта версия предполагает мировую кулису, что все-таки слабая гипотеза. Хотя кое-какие закономерности эта гипотеза схватывает, почему и кажется многим интуитивно правдивой.

И тут, кстати, самое время еще раз высказаться о Пусси Райот. Их акция четко поделила общество на две группы. Одни видят только само событие: дерзкую выходку на алтаре главного православного храма, и, исходя из этого, осуждают акцию. Другие напротив, видят только контекст, некоторые социально-политические обстоятельства (например, усиление авторитарных механизмов гос.власти или рост притязаний церкви) и в силу этих обстоятельств поддерживают их. Весьма похоже, что каждый прав по-своему: с одной стороны – выходка оскорбительная, но с другой стороны – понятен протест против системы (конкретно, против недостатков политической системы и РПЦ). Однако, на мой взгляд, возможно истинный смысл акции виден только в полном переворачивании: истинное событие в неверном контексте. Я думаю, что акция была задумана как кинический жест, направленный на все общество, а не только верующих. Но эта акция была удачно использована в политических целях теми, кто не разделяет ни идей социального протеста, ни идейной позиции самих Пусси Райот. Парадокс всех последующих событий заключается в том, что, вставшая на защиту ПР, белоленточная оппозиция ничего общего не имеет с теми, кого они защищают. Что собственно и было продемонстрировано судом, на котором либеральные адвокаты, по сути, добивались лишь политического скандала и реального срока для своих подзащитных. Отправиться в колонию ради мелкобуржуазных ценностей небольшой, но зажравшейся прослойки общества? – я думаю это не совсем то, ради чего работали ПР. Кроме того, на тот факт, что речь идет о политической заказухе, а не современном акционизме, очень четко указывает и характерное различие между ПР и например, группой «Война». К деятельности последних можно относиться по-разному, но легко увидеть, что поддерживают из по всему миру ДРУГИЕ ХУДОЖНИКИ. А кто поддержал ПР? Проплаченный хор клакеров из записных клоунов и попсовых дешевок. Точно такая же дешевка и балаклавинги – попытка офисных задротов приобрести ореол геройства по сходной цене (штраф или 15 суток – это нисколько не подвиг). И хоть я и испытываю некоторую симпатию к Наде Толокно (в силу цеховой солидарности), но мне кажется, она очень жестоко ошиблась, за что ее использовали по полной программе. Увы, это не ново; в борьбе против чего угодно нужно очень тщательно выбирать союзников. Иначе вы рискуете предать ту истину, что рождает и поддерживает эту борьбу.

И в заключение хочется обратить еще на один фактор, который прямо указывает на то, что конфликты и дебаты вокруг религии будут как минимум продолжаться, а скорее всего, усиливаться. Наличие у церкви имущественных претензий и амбиций в распределении благ (в т.ч. такого важного блага как информация и образование) напрямую ведет к тому, что задевает схожие интересы других групп. И если у неимущих слоев это ведет к молчаливому недовольству, редко выражающемся в протесте, то имущие отвечают на это работой лобби и медиа. В наше время даже рост или падение авторитета социального института или группы – это бизнес, потому как существуют механизмы капитализации этих изменений. Я уж не говорю про то, что за всеми этими лозунгами про права и отмену ограничений очень часто скрываются вполне ощутимые прибыли. Мне кажется, с новым патриархом РПЦ сделала окончательный выбор – принять правила современного общества, а значит, начать сознательно лоббировать свои интересы, защищать инвестиции и осуществлять экспансию в другие сферы. А это логично вызвало в ответ медийные войны. Что же касается религии, то она как и во все времена остается сферой смыслов, находящейся в заложниках у социально-политических обстоятельств эпохи.

Ларс

Чрево жизни

«Древо жизни». Фильм, который я очень долго искал. Фильм, который по моим ощущениям получил наивысшую оценку и от моих друзей, знакомых, и от разного рода критиков. Фильм, который мне рекомендовали в том числе потому что я недавно стал отцом. И вот я его посмотрел.

Сразу скажу, что если в той части, которая обращена к родителю во мне, фильм оставил очень хорошее теплое впечатление, то в той части, где он обращается к моей личности, он просто ниже всякой критики. Это хуже чем халтура, это ошибка. Именно потому, что я считаю эти идеи ошибочными, я решил написать рецензию на фильм, хотя негативные отзывы писать не люблю. Благодаря этому фильму я понял, что намного более религиозен, чем думал, т.к. оказался весьма задет, даже оскорблен этим фильмом. То, что снял Малик – это чрево жизни, рефлексия духовной составляющей жизни на основе опыта западного потребителя и его пищеварительной философии. Это в чистом виде та самая пищеварительная философия, которая не желает видеть различий и противоречий.

Сам выбор названия фильма кажется вполне симптоматичным: древо жизни – это не только христианский, но и языческий символ. Хотя обращение к развитию, эволюции жизни, к Истории – это сугубо христианские идеи. И упоминание в эпиграфе притчи об Иове ретроспективно кажется несуразным, поскольку сама притча как раз проявляет радикальный разрыв между христианством и язычеством, разрыв, который как мы убеждаемся дальше режиссер просто не видит. Или не хочет видеть и признавать. Это противоречие отражается даже в структуре фильма. Неожиданный переход от истории семьи к возникновению жизни на земле и эволюционным экскурсам в прошлое может быть и логичен для тех, кто знаком, например с идеями Августина (представляю каково недоумение простого зрителя, не привыкшего к арт-хаусу: то люди какие-то, потом  вулканы, динозавры – что к чему?). Вся предыстория жизни уже присутствует в частной истории обычной семьи, их объединяет время. Но для язычника нет истории.

Нельзя не обратить внимание, что работа Т. Малика претендует на синтез, причем Большой Синтез – это не только попытка объединить частную семейную историю с универсальным измерением жизни, но также стремление объединить религию и науку, христианство и язычество в одном высказывании. Собственно ничего нового в такой попытке нет – это суть центральная идея идеологии нью-эйдж, которая сегодня стала практически мэйнстримом. На мой взгляд, это очень наивное стремление – взять и насильно примирить противоположности, добившись некоторой гармонии. В этом собственно и заключается центральная и ничем неисправимая червоточина фильма. Несмотря на замечательные съемки, довольно хорошую игру, новаторский монтаж, создающий столь осязаемое изображение жизни обычной семьи, фильм остается какой-то неудобоваримой массой образов. Возможно, связующей нитью должен был стать суггестивный закадровый голос, но со мной этот фокус не прошел. А если бы прошел? Спасибо, не надо. Схожее мнение возникает и по поводу эмоциональной стороны фильма. В тех фрагментах, где повествование идет о семье, ум не нужен, чувство безошибочно подсказывает что здесь нет фальши, все снято искренне и естественно (у режиссера своя манера снимать эти сцены, которая себя оправдала). Но все остальные куски – извините, такое ощущение, что просто пытаются «примазаться» к этим теплым чувствам, паразитируют на них. Это либо жалкое мошенничество, либо результат довольно мутных представлений.

Особенно выделяется финал – более неудачного и разочаровывающего финала я не видел. Любая попытка хоть какого-то четкого ответа была бы более предпочтительна, чем эти метафоры, являющиеся чистой воды идеологией. Автор нам показывает некоторую утопию, где все люди пребывают вместе, в мире и согласии, причем сознательно скрывая то, как мы к этому пришли (весь фильм продолжаются вопросы и стенания матери и брата и потом вдруг раз – все хорошо и ясно). Что это если не идеология как таковая? Даже финал откровенно слабого «Фонтана» Ароновски (фильма, во многом также вдохновленного идеями нью-эйдж) получился более осмысленным и интересным. Малик же нам предложил какую-то метафору с психоделическим монтажом образов – видимо по принципу, авось вывезут (дескать, каждый увидит что-то свое в этом). Вообще этот видеоряд больше похож на сопровождение для медитации или приема психоделиков. Возможно те, кто это практикует, и достигали «вселенского сознания», в котором мир предстает извне как красивая череда образов. Но это доказывает лишь то, что такая перспектива изначально неверна. Перспектива человека – быть в мире (хотя и не всегда для мира).

И об этом опять-таки говорит притча об Иове. Кстати говоря, фильм начинается с одной из самых неудачных фраз в Библии – с момента глупого и фальшивого хвастовства бога (дескать, где ты был, когда я ого-го!). Но именно эта притча и является костью в горле нью-эйджа, которую фильм Малика не способен переварить. Проблема в том, что изначально всеми силами режиссер хочет достичь гармонии, и потому вынужден под конец скатиться в откровенную ложь. Иов – это история о бессмысленности страдания, которое даже бог не в силах вписать в ровный и благообразный контекст. Ни смысл, ни сверх-смысл не могут изменить страдание, поэтому его нужно принять как бессмысленное (поэтому бог и говорит в итоге, что Иов, настаивающий на бессмысленности страданий прав, а не его друзья, придумывавшие разные оправдания случившемуся). Отличие библейской притчи от псевдо-притчи Малика кардинально: Иову дана Истина (он воочию видит бога), поэтому может снести бессмысленность страдания. Что дано героям «Древа жизни», откуда берется их смирение, понимание и вера – ответа нет, они просто извлекаются как кролик из шляпы. Неужели осознание преемственности жизни дает гармонию их сердцам? Сомнительно. Для человека нет никакого извечного «Зачем?», Истина – это не ответ на все вопросы, это ответ на главный вопрос, позволяющий оставить другие решенными. Но этого не хотят понимать сторонники нью-эйдж, понимающие гармонию как личный душевный комфорт. Им нужна не Истина, а истины. И их пантеизм, построенный не на усилии (видеть бога во всем), а на каком-то размазывании его атрибутов на любую вещь мира, суть невротическое заговаривание мира, не более того. Вера как и всякое понимание собирает воедино, усиливает восприятие мира, а не пытается сделать мир более сподручным. Удивительно, что как раз часть фильма о семье хорошо показывает, что нет хорошего морального выбора. Жизнь как целое вообще не существует. Фрагменты должны увязать мы, а не бог или единый смысл. Задача человека создать свою историю, а не обнаружить себя в Истории.
 
В связи с этим мне кажется очень важным понять, что же сегодня отличает подлинную веру от неподлинной. Любая вера, если это не фанатизм, непоследовательна, может сомневаться и строится на предположении о существовании истинно верующего. Так что сетования о том, что современные верующие не такие убежденные, что были раньше – ностальгирующая глупость. Дело в ином: в отношении, в том, какие структуры в сознании поддерживают каркас веры. И в этом современные люди, конечно, иные.
Проблема современного общества в том, что вера – будь то религия, или разного рода мифы и суеверия стала чем-то вынужденным. Были эпохи, когда стремительное увеличение верующих говорило о каких-то бурных процессах в обществе и человеке (освобождение, открытие вечного), были также эпохи, когда люди стремительно теряли веру, потому что жили в оптимистической атмосфере великих социальных и даже личностных преобразований (эпоха революций). Нынешняя эпоха на них не похожа, это эпоха спада и пессимизма. В эту эпоху люди цепляются за иррациональные мифы и верования, просто потому что повседневный опыт их лишает надежды. Система устроена так, что ни на какой прогресс надеяться не приходится, по крайней мере в ближайшем будущем. Те, кто выбирает религию сегодня (а не секту, гламурный миф или гороскоп в журнале) просто-напросто так защищаются от этой напирающей иррациональности. Но есть и другая довольно большая категория людей, которые воспринимают религию как еще одну «надежду» в копилку. Такие даже не чувствуют никакого кощунства когда ставят свечку, чтобы выиграть в лотерею или чтобы их не забрали инопланетяне, или когда снимают сглаз с помощью молитв, а то и наводят его.

Ключевой водораздел поэтому происходит не в том, сильно ты веришь или нет, а в том во что и как ты веришь. На мой взгляд, многие, кто сегодня считает себя верующим очень часто совершают некие действия, которые следовало бы квалифицировать как «испытание бога своего». Само желание обнаружить или доказать бога в любой сфере (что довольно часто делают верующие, и чем занимается нью-эйдж), я уж не говорю о типичных «господи, ты должен сделать так» – вещь очень сомнительная. Зачем подлинно верующему знать, что Истина известная ему согласуется с другими истинами (науки, других религий и культур, частным мнением и т.д.)? А что если нет, ведь ставя вопрос так, вопрошающий действительно «испытывает бога», свою Истину (а это отнюдь не то же самое что испытать свою веру). Здесь мало сказать, что это просто грех, потому, что в Писании сказано «Не испытывай, Господа своего».

Дело в том, что само намерение выяснить что-то – не случайная вещь. У этого намерения есть четкая структура, которую хорошо вскрывает лакановский психоанализ. Если намерение есть, значит, в результате этого намерения человек предполагает наслаждение. Стало быть, тот, кто «испытывает бога» уже представляет, что некое наслаждение кроется и за негативным ответом. Очевидно, что такой человек в душе своей язычник, его интересует какой-то ответ, какая-то частная истина или мудрость, но не высшая Истина. По большому счету он безразличен, ему не важно кому молиться – ему просто нужны какие-то ответы, какие-то смыслы и гарантии, которые он готов получать хоть от бога, хоть от MTV. Испытание веры – это как раз удерживаться от поисков конечного ответа в таких сложных ситуациях. В этом как раз лучше всего видно позитивное измерение сомнения в религии или дистанции к своим верам и суевериям в подлинном атеизме – у них есть важная функция, научить человека жить с неизвестным, с беспокоящим, а не пытаться их закрыть. Если мир и был сотворен богом (чего я не знаю), то явно не таким простым как этого хотелось бы любителям гармонии, всем этим нью-эйджерам, духовным потребителям. А если даже бога нет, то это еще не значит, что нет Истины.

Что касается же жизни, я действительно считаю, что Чрево жизни – гораздо лучшая метафора для жизни, чем древо. Мы не знаем есть ли у нее логика и смысл, мы погружены в нее, и выйти вовне чаще всего не готовы. Мы не знаем родимся ли мы в новую жизнь или вне этого чрева ничего нет. И, на мой взгляд, необходимо понять только одно – неважно проведете свою жизнь вы думая, что бог есть или его нет, а важно есть ли такая Истина, которая изнутри собирает эту вашу жизнь? И если ее нет, то можно ли ее создать?
Leo

Где искать Дух Святой?

Я уважаю всякого молитву приносящего. И как ни странно это прозвучит, подлинно верующий для меня является более свободным человеком. Однако тут же я вынужден оговориться, что молитва – это только то, что творится из внутренней потребности, т.к. для многих этот акт лишь внешне похож на молитву. Для того, кто просит у бога какой-либо помощи, не веря в него всем сердцем – это даже не общение (что уж говорить о полной открытости, которая и есть феноменологическая суть молитвы), это ближе к взаимодействию профана с кофейным автоматом.
Для таких людей лучше всего подходит слово «ханжа», им бесполезно объяснять что «вера – высшая страсть». При этом, как известно, людей торгующих своим мнением довольно часто называют проститутками. В силу чего возникает интересная аналогия: и секс, и мысль признаются, если являются прямым следствием страсти. Когда же их причиной становятся деньги или другой мелкобытовой интерес – это достойно лишь порицания. В силу этого возникает логичный вопрос: а как называть тех, для кого вера – всего лишь привычка, причем за которой никогда и не было страсти? Я прекрасно понимаю, что основная часть верующих – не Авраамы и не Кьеркегоры, а вполне уравновешенные личности, вроде его героя-этика (довольно рельефно выведенного в «Гармоническом развитии в человеческой личности эстетических и этических начал»). Но ведь это и совсем не тупой обыватель, потерявший себя в товарно-денежном фетишизме.

Поэтому я не испытываю никакой радости в связи с недавним событием – огромными очередями желающих приобщиться к великой православной святыне, которые заставили многих говорить о новом всплеске духовности в народе. Увы, этот разговор преждевременный, т.к. в тех очередях толпа стояла за чудом, а не из веры. Для них был важен сам пояс, как реликвия, как артефакт – а это самое настоящее язычество, но отнюдь не повод обратиться к своей душе и к богу. Говорить после этого о значимости православия совсем странно, т.к. у такой очереди больше общего со столпотворением американских консьюмеров возле магазинов в предрождественские распродажи. Еще более грустно слышать как люди, мнящие себя православными, ретиво записывают это явление в актив своих достижений (мне ближе позиция тех, кто по-христиански терпимо отнесся к любопытным, к спецпропускам и прочим глупостям). Бог с ним с пафосом «чье кун-фу круче», но приписывать себе что-либо не по заслугам – это грех тщеславия, грех людей падких на «кесарево». Эта вера в чудо – признак пессимизма, отчаяния и невозможности какого-либо социального активизма для большинства людей. Поэтому это скорее тот редкий случай, когда вера действительно «опиум для народа». Люди ищут ответы – и это здорово, но сам ответ представляется им слишком простым и это не может не удручать.

Те выводы, которые сделают из столпотворений недалекие чиновники, будут также изначально неверны. Начнут «насаждать духовность» - всему обществу мало не покажется. Светскому обществу не нужна религиозная пропаганда, ему нужна идея, приемлющая религию, но воспринимающая ее спокойно (и РПЦ нужно то же самое – быть над схваткой, а не агентом власти). Накачивание студентов и гимназистов «Словом божьим» уже однажды дало плачевный результат – поколение религиозных неадекватов, желавшее истребить веру причем с религиозным рвением и полным повторением методов пропаганды. Одно дело строить церкви для верующих (дело благое) и другое дело для отчаявшейся толпы: второе означает низвести религию до шарлатанства. Ведь когда эти толпы поймут, что чудо не случилось (а быть счастливыми подобно верующим они не способны) – они с тем же равнодушием пойдут искать его у хиропрактиков, гадалок, экстрасенсов, поминая плохим словом и церковь, и власть, понастроившую эти церкви.
 
При этом я ни минуты не сомневаюсь, что когда наше общество начнет выздоравливать определенный процент людей логично и спокойно придет к православию, потому как это основа русской культуры. Для любого человека религиозная культура, в которой он воспитан это норма (что не означает необходимости оставаться на этом уровне). И как недавно написал Галковский: «Если человек в той или иной степени начинает воспринимать СВОЮ культуру как ненормальность, он становится существом глубоко несчастным. Поэтому любая критика религии штука не такая безобидная, как кажется на первый взгляд. Я думаю, она и не нужна. Национальную религию нужно воспринимать как данность и не рыпаться». Обостренное неприятие религии – еще большая патология, чем фанатизм. Если последний дает силы, то первый – лишает, делает несчастным.
Атеисты, считающие себя выше верующих, мне столь же отвратительны сколь и верующие, нетерпимые к другим верам или неверующим. Воинствующий атеист, борющийся именно с религией, а не ее извращениями, похож на дебила, который (воспользуюсь примером ДЕГа) «бегает по детским утренникам и борется с Дедом Морозом. То кричит из зала: «Не верьте, дети, это неправда!», то пишет кляузу в РОНО. А то и набрасывается на бедного Санта Клауса с кулаками и рвёт мешок с подарками». Но и верующий, надменно увещевающий других в значимости своей религии, апеллируя к большому жизненному опыту или традиции прежних поколений, похож на мудака с извечной присказкой «Папа знает, папа пожил, папа хрен на всех положил». Нормальный атеизм, пусть даже и воинствующий, кстати, вполне возможен (его описание можно найти здесь http://shmandercheizer.livejournal.com/18481.html) и лишь по недомыслию многие противники атеизма путают его с нигилизмом. Нигилизм – действительно опасен, но от него не застрахованы и сами верующие (разве так уж редок случай, когда даже воцерковленный в повседневном поведении служит Маммоне?).

И я вновь повторюсь, нормальный верующий (не фанатик) носит в себе определенную долю сомнения, и только поэтому его вера имеет личную ценность. Христианство, кстати, это религия с атеизмом в сердцевине. Еще Честертон писал о том, что только в христианстве богу позволено усомниться в себе и, по сути, обратиться за помощью к своему творению – человеку. Фактически, после вопля сомнения Христа («Отче, зачем ты меня оставил?») бог умирает, уличенный в бессилии, и воскресает он лишь в Святом Духе – а это название для сообществ верующих. Для сообществ борющихся за идею.
Точно также и атеист – не какой-то инопланетянин, а человек, признающий свои веры, свою культуру (а значит ее религиозные основы, а также разного рода предрассудки и суеверия, организующие его понимание). В этом плане никакой принципиальной разницы между верующим и атеистом нет, поскольку индивидуальная позиция по отношению к вере остается делом личным. Религия – это такая же точка сборки для личности, что и для иных этнос, язык, выбор профессии, восприятие своей сексуальности, философские основания мировоззрения. Попытка построить общество на основе религии (а не сверх-идей, образующих Культуру) – такая же нелепица, как создание государства на основе гомосексуализма или особенностях профессии плотника.

Здоровое отношение к религии без патологий возможно сегодня только в светском обществе, где вместо дезорганизованной массы (со всеми признаками биологической и социальной деградации) возникнут различные сообщества, группы, коллективы. То есть массу необходимо структурировать изнутри, создавая новые цели и ценности, в противном случае итог один – распад. Поэтому мой идеал – светское общество терпимое к каждой религии ровно настолько насколько ее носители терпимы ко всем остальным. Это спасает от патернализма западной толерантности, где религия сводится до частного каприза, групповой прихоти, которые общество должно признать в тех границах, где это не нарушает принципов капиталистической системы. Не мудрено, что именно дурная волюнтаристическая часть религий расцветает буйным цветом в Европе (капризы позволены, серьезное обращение к вопросам духа – нет).
 
Я считаю, что сегодня просто необходим политический союз верующих и неверующих, в равной степени ориентированных на выживание государства и русской культуры. И поэтому меня коробит, когда люди в равной степени ненавидящие неолибералов, оранжистов и весь этот постмодернизм, вдруг начинают выяснять кто из них за империю, кто за царя-батюшку, а кто за Сталина и кто за истинное православие.
Сегодня православные, мусульмане, буддисты – все верующие либо станут политической силой, выступающей за сохранение русского народа (целиком, а не какой-то его части), либо превратятся в тупое манипулируемое стадо, ежедневно теряющее свое будущее. Равно как и атеисты: либо поймут, что необходим союз с любыми силами и особенно с верующими, либо создадут все условия для дальнейшего расцвета деградации, фундаментализма и мракобесия.
 
И снова повторюсь: я уважаю религию, хотя это и «репрессивное» измерение Истины (как отмечает Бадью, есть четыре сферы, в которых может произойти подлинное событие Истины: политика, любовь, искусство и наука, а религия – пятая сфера, по своей структуре не выдерживающая истину в прямой форме). Одной из таких важных истин, неизменно сохраняющихся в религии (когда она утеряна в других сферах) является идея милленаризма, т.е. идея о достижении справедливого социального устройства (тысячелетние Царство Божие, Апокатастасис). Именно эта идея лежит в основе любого стремления изменять и развивать общество, чтобы достигнуть наилучших условий для человечества (спасения, по сути). Как и всякий идеал эта истина должна восприниматься на дистанции (без искушения достигнуть всего и сразу), но без нее любое общество обречено на нигилизм и деградацию. Да, я прекрасно знаю, что и католики, и православные осудили милленаризм, но в данном случае важны причины. На мой взгляд, примитивная трактовка этой идеи и в самом деле ложна, т.к. ориентирует верующего не на борьбу «здесь и сейчас», а на пассивное ожидание лучшего будущего. В то же время желание церкви застращать паству «вечными мукам ада» не может найти у меня понимания и сочувствия. Поэтому уважая религию, я с трудом перевариваю церковь -  причина тому не в банальном неприятии институциональности, а именно в особенности церковной структуры. Церковная структура, как отмечает Жижек, соглашательская, идущая на компромиссы в мелочах, но упорствующая в догмах. То есть именно церковь является прямым препятствием для самоорганизации – вместо общин, воплощающих Святой Дух, церковь желает контроля. Мне более предпочтительна структура армии – построенная на борьбе, а не поисках компромисса (в этом плане первые христианские общины и братства – это именно армии Христа). Эта структура мне ближе и по характеру, и просто потому что сейчас она нужнее.
 
Так где искать Святой Дух? Очевидно – нигде, нужно его создать. Только создание внятно организованных сообществ (от кружков по интересам до настоящих профсоюзов) может спасти нынешнее общество. Никакая духовность, никакие чудеса с поясами не спасут от банальной биологической деградации, которая идет полным ходом, потому как созданы все условия для негативной селекции. Как справедливо замечается Сергей Морозов (ms1970) сама по себе обыдленная масса – главное средство, создающее враждебную среду для размножения и развития здоровых и интеллектуально состоятельных людей. Вместо игр в «быдло-небыдло» нужно создавать коллективы, объединенные идеями и ценностями, за которые люди готовы бороться. Без создания нормального общества сложно ожидать хоть какой-то прогресс в этой стране: ведь если преобладает обыдленная масса, то значит и работать будут только те законы, которые понимает масса (т.е. только животно-меркантильные потребности и соответствующие стимулы с  результатами). И не стану врать: объединить людей – сегодня это самое сложное. Создать толпу, устроить очередь или флеш-моб на раз – проще простого, а вот найти общую идею, единомышленников и самоорганизоваться... Но пока еще есть шанс.
Leo

Кому я молюсь?

 Почти месяц как я забросил свои эпистолы в ЖЖ, и надо сказать не скучал. Во-первых, потому что продолжал время от времени читать френдов, во-вторых, поскольку сублимации мои полнокровным потоком были устремлены в создание трафаретов. К тому же выдалась возможность подработать, пришедшаяся правда не совсем кстати – к ремонту. Но завершение эпопей близится. Впрочем, и сейчас я продолжаю натирать мозоли скальпелем и по возможности совершать ночные вылазки.
Но сегодня я собираюсь писать отнюдь не о стенсил-арте, своих экзистенциалах в связи с ремонтом или чем-то подобном.

Меня в последние дни заинтересовал один любопытный аспект, связанный с вопрошанием. Очень часто вопрос в самой своей форме обладает неким существенным содержательным сообщением. Речь идет не о том, что существуют вопросы, которые говорят больше, чем любой ответ на них. Это банальная и избитая тема «вечных» или «философских» вопросов. В назывании их «философскими» больше самодовольства и спеси – дескать, тот, кто задается ими, уже причастен к философии. Ну-ну. С таким же успехом тот, кто ковыряет в носу, имеет отношение к знаниям и навыкам оториноларинголога. Я же хочу обратить внимание на вопросы, которые несут в себе знание, причем, знание работающее.

Для затравки анекдотичный пример. На экзамене профессор предлагает студенту задать ему каверзный вопрос. Тот спрашивает: вы, когда спите, то бороду поверх одеяла кладете или прячете под него? Профессор хмыкнув, что-то отвечает. А через пару дней с тревогой в глазах он наскакивает на этого студента и говорит: «Ты что мерзавец натворил?! Я теперь не могу выспаться нормально: положу бороду поверх одеяла – мерзну, спрячу – колет, так всю ночь и пытаюсь найти удобное положение!»

Хороший вопрос должен идти вразрез твоим представлениям, т.е. провоцировать поиск, мысль, а не перебор уже имеющихся представлений. Для кого-то подобным вопросом может стать предельно абстрактный – например, «В чем смысл всего?» или пресловутый «Что делать?» (просто потому, что этот человек никогда не выходил на это уровень в своих представлениях). А другим – напротив, нужен конкретный вопрос (например, «Ты чего хочешь – здесь, сейчас?»). Иной раз таким вопросом становится «вопрос-ловушка», т.е. такой, который ставит тебя в заведомо определенные условия (коими любит пользоваться реклама, навяливая нам пошлые образы). Мне кажется, важно уметь не только уходить от них, но иногда серьезно отнестись к ним. Конечно, когда реклама манипулятивно вопрошает «какое пиво я люблю?», я про себя отвечаю, что «пиво – мерзкое пойло». Но почему бы не быть критичным по отношению к собственной критичности, ведь и во мне есть потребитель?
Борис Парамонов однажды в весьма характерной манере высмеял любовь русских писателей задаваться абстрактными вопрошаниями – «Что делать?», «Кто виноват?», им в пример он ставил Шолом-Алейхема, для которого вопросом жизни было «На кого я работаю?». Конечно, задаваться принципиально неразрешимым и далеким от непосредственного существования вопросом всю свою жизнь также глупо, как и принципиально игнорировать подобные вопросы.

И вот после странным образом совпавших нескольких разговоров о вере и атеизме, я, слушая Алину Орлову, запал на фразу «Кому я молюсь?». Другому человеку с высокой вероятностью я бы просто ответил «Никому», но – себе….

Можно быть сколь угодно атеистически настроенным, но совсем не верить – практически невозможно (разве что в форме патологии). Я хорошо понимаю, что у меня есть верования, которые я сознательно не разделяю. То, что я есть и то, кем я хочу быть – не одно и то же. Стремясь быть атеистом, я не могу уничтожить свое прошлое, свою биографию, культурные и личностные влияния, значительная часть которых сформировала мои бессознательные представления и верования. Смысл атеизма для меня и состоит в том, что человек с помощью рефлексии противостоит своим верованиям (не отрицает, а отделяет себя от них). В то время как атеистами чаще всего себя называют весьма наивные умы, поверившие в науку или другое конкретное знание. Если человек утверждает, что свою жизнь строит на знаниях, а не на вере – будьте уверены, знание – для него объект веры (причем, чаще всего весьма фанатичной). Я уважаю религиозных людей, но в основном тех, кто осознанно верует (т.е. принимает собственное сомнение как часть веры). Люди, которые воспринимают религию как конкретное знание, нетерпимы и потому неприятны.

Но что значит «молиться»? Для меня молитва – не какой-то конкретный ритуал, а специфическая форма отношения, которая впрочем может быть ритуализована, а может и нет. Во-первых, очевидно, что молитва – это обращение. Но это особое обращение, которое как однажды заметил Деррида, является идеальным образом интенциональности. Это обращение совершенно открытое своему адресату: в нем не может быть каких-то сомнений или дополнительных усилий для передачи своего послания. Если ты молишься, то значит, ты совершенно открыт и априори понятен. Во-вторых, молитва – не просто форма сообщения, но акт, в котором утверждается и подтверждается существование адресата. Что бы мы ни поставили на божественный пьедестал, оно исчезнет без молитвы. Поэтому, задаваясь вопросом «Кому я молюсь?», я пытался понять, чему я открыт и что я готов утверждать вопреки любой реальности?

Признаться, я не смогу удовлетворительно описать свой ответ на этот вопрос. Поэтому отмечу лишь две постоянных в своей мысли на тему.

Первый. Я осознаю свою потребность в Другом, равно как и осознаю его несостоятельность и непоследовательность. Для меня Другой – это не бог, отец или некий идеал, для меня это собирательный образ всех тех других, благодаря которым я имею какие-то рамки (правила, принципы, нормы, традиции, табу и пр.). Это слегка нелогично вспоминать прежних «учителей», когда их правила катятся к черту. Как поется в песне группу Ундервуд: Кто придет на память, тот на помощь не придет. И все-таки человеку важно иметь место, к которому он обратится в трудную минуту, даже понимая, что ни помощи, ни смысла извне даровано не будет.

Второй. Порой я ловлю себя на мысли, что есть в моей жизни один предмет, который временами вызывает чувство близкое к трепету и обожанию. Можно сказать проще: я молюсь воображению. И потому мне не сложно признаться, что воображения меня удивляет и часто мне его не хватает. Почему именно эта способность? Разум и чувство от меня неотъемлемы, в то время как в фантазиях не то, что мир, даже моя индивидуальная психология не нуждается. Воображение избыточно, когда оно есть, и крайне желанно, в момент своей нехватки. Да и откуда черпать новое, дерзкое, удивляющее? Воображение здесь, конечно, объект-посредник, а суть в том, что именно вера в возможность из ничего создавать какие-то новые содержания и ходы для решения проблем – вот что поддерживает мой дух. Густав Майринк однажды написал: Дух есть властелин, воображение – инструмент, а тело – материал». Это немного странно, но видимо я поклоняюсь инструменту, и мне не остается иного поскольку без него нет мастера, а самому мастеру поклонятся нет смысла – он не объект для отношения, он лишь «возврат отношения к себе самому».
Leo

Памяти Хантера Акулы Томпсона

 Гонзо-репортаж из сердца потребления.
(О том, как потребить и выжить после этого)

Были в Икее, видели бога
Он немного похож на тебя – такая же недотрога
Немного похож на меня – такая же размазня
СБПЧ.

Жизнь в большом городе устроена сложно. Огромное пространство, давно освоенное под капсулы жизни, заводы и прочие хозяйственные нужды в смысловом плане остается диким. Город – это джунгли, и лишь небольшие островки обладают хоть каким-то знанием об окружающих диких территориях. Отыскать эти источники культуры и сочинить этно-антропологический отчет – вот наша задача. В конце концов, мы ведь не какие-то дилетанты, толкающие сосункам из-под полы разбодяженный гламур. Реальность, только реальность, детка, несмотря ни на какие bad-tripы. Само пространство города живет за счет мифов, которые везде одинаковы. Взять, к примеру миф об Эльдорадо – он все так же жив и по сей день. В глазах каждого десятого я вижу старателя-неудачника, собирающего слухи о чудесных приисках. В сером и промозглом климате города Новосибирска такой миф становится просто обязательным, и воплощается он в рассказах о месте, где можно потреблять бесконечно долго – это место называется Мега. Некоторые даже говорят, что байки про Мега снимают с тусклых будней лучше алкоголя. Чушь мистическая, конечно, но все же… Рассказы о Меге всегда сопровождаются упоминанием еще двух слов, с неизменно таинственным придыханием – Икеа и Ашан. Ну, о них-то наслышан каждый, тут всякий заткнет меня и сам расскажет что это и почему. И вот набравшись смелости, вместе с группой добровольцев я-таки отправился в этот райский центр потребления, дабы выяснить, что значит поистине потреблять.
Любой досужий теоретик расскажет вам, что потребитель – это любитель, эдакий примитив, который полжизни практиковался в правильном выборе товаров и услуг. Их послушать, так даже последний абрикос из австралийских аборигенов, познавший лишь бумеранг и палку-копалку в своем мифотворчестве создал более вариативный космос, чем пользователь Apple и завсегдатай McDonald`s. Но я думаю этот вышеупомянутый бушмен, ругающийся на своем пиджине, попав туда, забыл бы маму родную и отправился искать новую в Ашане по сходной цене. Искушениями эти места полны, что в пору вывешивать на стенах предупредительные знаки – мол, Помните, жизнь существует и вне этих стен, и только и ждет как навесить вам по полной ответственности. Вообще со всей строгостью надо признать, что опыт потребления – пресловутый шоппинг порой может превратиться в – не побоюсь этого словосочетания – экзистенциальную авантюру.

Путешествие в Мегу трудно, я мог бы даже срифмовать это с путешествием в Мекку, но это будет не точным: чтобы попасть туда, нужно преодолеть расстояния и людские толпы, так что это больше похоже на поход в Пайтити*  через бразильскую сельву. Но мы ехали на транспорте, что, пожалуй, хуже и тоже вызывает желание помахать мачете. Вот поразмыслим: на какие рассуждения нас наталкивает общественный транспорт? Общественный транспорт – это род массового метафизического изнасилования физических тел временем при прямом пособничестве пространства. Какой человек не выходил из транспорта, не обнаружив себя заклятым врагом бергсонизма и релятивизма? Впрочем, это мысли в сторону, суть же в том, что, попадая туда, вы чувствуете значительный контраст: тягучесть времени и однообразие пространства вдруг исчезают, на их место приходит безвременье и беганье глаз. Всякий кто здесь бывал хоть раз, знает – поездка сюда это «на весь день», ибо время в минуты потребления разряжается до уровня близкого к потере сознания. Ну, или чуть-чуть ее переходит.

* Сделаю здесь в форме исключения реверанс в сторону эрудитов, и употреблю этот не знакомый простым читателям синоним слова «Эльдорадо». Хотя если уж заниматься эрузитством, то в наших промозгло-снежных реалиях скорее в пору вспомнить миф о Северном Эльдорадо – царстве Сагеней.

Но не будем забегать вперед. Первое впечатление – это легкое удивление от грандиозного простирающегося в обе стороны здания, похожего на парковку. Конечно, в былые эпохи люди бы связали это с божественным величием, но не сегодня. Чувство архитектуры – это роскошь для горожанина, неполезный для пищеварения и зрения атавизм. Современный потребитель скорее вспомнит свои поездки в Египет и Таиланд, где пирамиды и огромные статуи Будды впечатлили его ровно настолько, чтобы их запомнить, но не более.
Здесь следует посвятить вас в нашу легенду, с которой бы пробрались в этот бета-тестер идеальной жизни. Нельзя было ехать просто наблюдателем: каждый видит то, за чем пришел. Не будь у нас запроса, я бы сейчас описывал вам какой-то Музей очаровательного хлама. Чтобы почувствовать себя потребителем мы приехали потреблять – смотреть и выбирать, причем, самое насущное, ну или почти самое (после телевизора и холодильника) – в общем, мы приехали за кроватью. И потому, следуя логике легенды, мы первым делом отправились в ИКЕА под пристальным фокусом видеокамер и нижних челюстей охранников, движущихся автономно по ходу нашего следования.
Что касается кровати – ее мы так и не выбрали. Более того, там я узнал, насколько я отстал от передовых антропотехник. Ребята из ИКЕА объяснили мне, что «кровати не существует», т.е. как целое – нет такого товара и нет такого предмета как «кровать». В наши дни кровать – это конструкт, состоящий их трех элементов: каркаса, рамочной основы и матраса. Каждый элемент вариативен, а подбор индивидуальной подходящей композиции может стать задачей посложнее овладения искусством икебаны. Не мог себе и представить, что Лакана уже применяют дизайнеры спален. Вообще выбор кровати – это как выбор сцены, на которой будут разыграны значимые эпизоды жизни. Поэтому стилистический ширпотреб ИКЕА поставил нас в тупик: выбор большой, но ни в одном каркасе мы так и не узрели искры подлинной мощи – ни для разгула сенсорики, ни для упоения чувственности. Ну, как можно выбирать кровать из того, что напоминает тебе решетки зоопарка и помосты экзекуций? Нет, на компромисс настоящий потребитель не идет, подумали мы, и пошли восвояси дальше.

Как профессионал своего дела, я, конечно готовился, изучал литературу, жития и писания: я ожидал, что ИКЕА поразит меня простотой, функциональностью, выбором, ценами, да чем угодно. Но она ничем меня не поразила. А к встрече с НИЧЕМ я попросту не был готов. И потому в первые часы я впал в пограничное состояние, которое Ясперс назвал экзистенциалом. Да, местами пространство ИКЕА похоже на кэролловское Безумное Чаепитие: к примеру, необычно смотрятся большие корзины с горкой набитые разноцветными тикающими кухонными таймерами, но все-таки это мелочи. Экзистенс мой в это время курсировал где-то между пустым желудком и чистым Angst*  в районе горла. Однако мой сенсорно-моторный аппарат продолжал действовать, будто бы ничего не произошло. Это было любопытно: если предположить, что и другие люди испытывают подобное, то очевидно, что шоппинг в ИКЕА имеет природу наркотической зависимости от диссоциативов. Кстати, на это указывает и тот факт, что походка некоторых людей мне действительно казалась странной.
Фактически, те, кто придумали такие супер-супермаркеты, видимо нащупали какой-то мощный нерв, некий vagus, раздражая который можно управлять человеческими состояниями любой сложности. Желаете когнитивный диссонанс, стрессовую ангедонию и дежавю на десерт? Пожалуйста. Как можно совершать самое человеческое действие – выбор, когда против тебя даже стены? Можно сколь угодно сомневаться в достижениях психодизайна, но сходите один раз в Мегу и вы ощутите эту гипнабельную депривацию на собственной шкуре. Впрочем, мне, похоже, уже пора завязывать с терминами – их тут предостаточно**.

*Angst (с нем. страх, тоска) - дебютный альбом швейцарской готик-метал группы Lacrimosa. Т.е. конечно же это термин экзистенциализма, обозначающего безотчетный страх без причины, который присущ только людям.
**Между прочим, по новым канонам гонзо-журналистики существуют строгие лимиты на употребление профессиональных терминов, неологизмов и даже славянизмов, нарушение коих карается штрафами.

Совершив вояж по петляющему маршруту внутри ИКЕА, мы вышли к шизофренически-яркой детской площадке, возле которой располагалось бистро. Голод обуял нас еще ранее, но теперь никто не захотел противиться желанию причастится международной пищей, хотя я и не знаю к чему собственно мы причастились. После трапезы, которая не столь насыщала желудки, сколь давала покой ногам, паломничество наше лежало в Ашан. Пока же у нас был перерыв, я жадно всматривался в лица людей, в их походку, в едва заметные движения их мыслей и рук. Глядя в сторону игровой площадки, один из моих спутников изрек: «Как умно приводить сюда детей, чтобы они с малолетства становились завзятыми потребителями». И в самом деле, на ИКЕА подсаживают с пеленок, ведь радостная беготня по красочному детскому городку навсегда спаяет воедино настоящие чувства и требующий все новых эманаций бренд.
Я видел много людей в самых разных местах и потому могу сказать «куда» на самом деле приходят люди, приезжающие в Мегу. Для них Мега – это и музей, и храм, и школа, и тусовка. Мне кажется, особенным открытием последнее: люди приходят в Мегу за личностным общением – но не с людьми, а с некими Звездами, воплощенными в товарах. Все эти маленькие брендовые магазинчики как будто бы дают личное знакомство с неким абстрактным Известным лицом (даже если за ним стоит всего лишь известное многим имя бренда, а не личность). Бутики и магазины пестрят этими «именами» и словно мотыльки потребители слетаются к ним, чтобы пообщаться, потусоваться вместе, научиться жизни у них. Но если не впадать в исследовательский скептицизм, то можно увидеть не только мрак сознания, но и фонарь его освещающий. В самом деле, почему это мы решили, что бренд не может нас ничему научить? Может, потому как бренд структурирует мир также как и добротная теория, с той лишь разницей, что последней надолго хватает*. Причем, модификация сознания, обеспечивающая такие нетипичные формы восприятия, проходит на удивление гладко, и видимо напрямую зависит от времени пребывания и натренированности на внушение извне.

* Да, структурирующая мощь бренда тает как восковая свеча, но вместе с тем, при необходимости ее и погасить проще. Попробуйте руками выкрутить 200-Ваттную лампу теории, горящую в вашей или чужой башке!

Уже в Ашане стала очевидной вся опасность нашего предприятия. Психическая трансмутация, заложенная в ауру и ландшафт этого супермаркета в квадрате, проникла во всех и стала вызывать системную иммунную реакцию. Одни члены группы впали в расслабленное состояние с ярко выраженным лицом неспешащих по жизни бонвиванов, другие стали обнаруживать в себе тревогу и судорожно посматривать на приборы, подталкивая первых к завершению выбора. Я, честно говоря, впал в оба состояния сразу. Сам Ашан похож на бюро забытых вещей, в которое по ошибке кто-то выкинул добрую половину мира. Выбор, который стал итогом моих пеших медитаций среди стеллажей Ашана, оказался довольно любопытным: это были 2 бутылки ликера Amoretto и большая булка подового хлеба из печи. Я отказываюсь верить в случайность такого выбора, уж слишком он символичен.
После этой инициирующей покупки мы стали выбираться оттуда. Первое впечатление на выходе: похоже здесь в мире прошли дни, а не часы – осень на улице сменилась зимой и никак не вспомнить какой сегодня день недели. Но обратная дорога впихнула в нас утомление, выставив за дверь еще теплые воспоминания о шоппинге. Вот когда задумываешься, что без машины жизни нет, а есть только вечерний шлеш-моб на Речном вокзале на тему самой длинной очереди в маршрутку.
Но что действительно я здесь/там обрел? Невроз, желание, развлечение, убийство времени? Нет, в Меге я встретил Мечту, ее не изживаемый ореол окутывает там все. Даже в туалете, нет, и особенно в туалете этот ореол не покидает вас. Эти супермаркеты в квадрате – воплощение мечты о том, что каким бы ты ни был маленьким и грязненьким, и тебе уготована, гарантирована на 100% возможность стать Человеком – встать в полный рост и выбирать что душе угодно. Только душе и нужен супермаркет.

Вообще у меня закрадывается культурологическое подозрение в том, что супермаркеты придумали церковники, которым запретили приторговывать индульгенциями. В рамках этой конспирологической гипотезы становится ясно, почему наибольший расцвет супермаркет как зона жизни получил в протестантских странах (к примеру, в Дании на 10 жителей – 1 супермаркет). Ведь там священник становится мирским человеком, и поэтому сравнительная ценность исповеди в этих культурах стремительно девальвирует, что требует новых способов канализации неистощимого потока самооправдания.
На самом деле, опыт пребывания в супермаркете имеет явное теологическое измерение: в этих стенах консумер ощущает некий род присутствия, который прочитывается в строгой зависимости от его возможностей. Ну а возможности потребителя определяются в основном его финансовой состоятельностью и кредитоспособностью. При наличии таковых в стенах супермаркета он ощущает бога, в отсутствии – испытывает жестокий опыт богооставленности.
И дело вовсе не в каких-то поверхностных аналогиях. Да, здесь мы видим и алтарь Кока-колы, и литургические звуки мелодий easy-listening, и лицензированных ключников райских врат. Но – и это но, повергает нас в священный трепет: дело не в ритуале или букве, но в духе, в витающем духе роскоши. В нем мы читаем полную расположенность тварного мира к достойным и жесткий остракизм в адрес «нищих духом». Именно к этим нищим не сходит Кредит, т.е. доверие.

Что сказать в итоге: я там был, я оттуда ушел – не знаю такой же или иной, весь или с недостачей. Я говорю как есть, грандиозные ларьки по торговле мечтой существует, они реальны. В них концентрируется такой мощный опыт, что понимаешь – быть даже консумером, это требует отваги, воли и расчета в жизненной игре. Ведь тот, кто вынужден выбрать Одно из Всего, каждый раз теряет целый Мир. Но если консумер поймет это – весь мир его уже никогда не прельстит.
Leo

Размышление об атеизме.

Посвящается Жоржу Батаю – человеку, научившему меня дерзости.

Вступление:
«У меня вырывается стон, как у больного ребенка, над которым склонилась, поддерживая тазик, заботливая мать. Но нет у меня матери, у человека нет матери, а вместо тазика надо мною звездное небо». - Ж. Батай.

Начать я хотел бы с той мысли, что заранее упреждающим ударом лишит все нижесказанное претензий не только на окончательность, но и на самоценность. Всякое размышление, и Батай хорошо это понимал, по-видимому, происходит из тупика, из точки, в которой нельзя ничего сказать, где мысль бессильно срывается с отточенного острия этой напряженной точки. Я начинаю мысль и тут же заканчиваю ее, но уже в совсем другом месте. Это извечная проблема перехода А в Б, где нам никак не удается разглядеть в чем собственно фокус, и поэтому приходится что-то додумывать для этого Между. Нижеизложенный фрагмент – есть собственно плод подобного мучительного додумыванья, силящегося хоть как-то описать возможность перехода. А потому по большому счету имеют значение лишь две фразы – начальная и конечная, эпиграф и послесловие.

De profundis... Я на самом дне отчаянья. И только это еще придает мне сил и мужества. Лишь это учит меня дерзости. Ничто в этом мире не способно научить человека дерзости, даже мудрость и храбрость могут стать своего рода ответом на обстоятельства, но дерзость – не порождается ничем. Ничем, кроме тоски отчаяния – ибо она велика как Вселенная и даже больше ее, потому как и мира всего будет мало чтобы утолить мою тоску. Это отчаяние может спокойно жить за маской благополучия, оно даже порой добавляет легкости той поступи, с которой движешься по жизни. Избавиться от него нельзя – не избавившись прежде от себя.
Пытаясь осмыслить странный переход от одного ощущения к другому, я вовсе не желал поднимать вечные вопросы. И все же в какой-то момент я понял, что никогда мне не понять самого ощущения, если не увижу, откуда оно собственно пришло. Это место я смог обозначить лишь каноническим De profundis… Из глубин бездны и тьмы к тебе взываю Господи… Именно осознание этой позиции и позволило мне дерзнуть мыслить о том, что кажется и очевидным, и неподвластным уму.

Не вдаваясь в предвзятые и излишние подробности, которые никогда ничего не объясняют в наших состояниях, я сразу перейду к тому, что предстало моему внутреннему опыту. Под внутренним опытом я понимаю здесь то же, что и Батай, - «путешествие на край возможности человека». Я утерял свой проект, и вместе с ним всякую волю к продвижению в мир каких бы то ни было ментальных конструкции. Еще не вполне осознавая, я поставил под вопрос все то, что умело держит нас подальше от края, за которым невозможность. Конечно, мои первые интуиции были еще полны обиды и раболепия, но они уже очертили путь дальнейшей мысли.
Я думал: Как природа может быть творением Бога, в котором я должен узреть его величие – в болезнях и травмах, в истощении и усталости тела, в тошнотворной повторяемости, в разложении и смерти? Я скорее бы признал такого Бога, который никакого отношения ни к моему творению, ни к этому миру не имеет. В этом было мое Отвращение.
Я думал: Разве возможно любить Бога, который сам по себе существует, а не рожден во мне? Могут сказать, что Бог есть, но путь к нему как раз должен быть рожден – выстрадан. Но я говорю, если выстрадан только путь, но не творение – такой предмет рождает только страх или ненависть, но не любовь. В этом было мое Презрение.
Я думал: Бог не может быть дан в этом мире, человеку дана лишь тоска о чем-то большем, но она ничего не утверждает, лишь вопрошает, возражая и отбрасывая. В этом было мое Отчаяние.
Так я пришел к пониманию, что вера и идея Бога в моей жизни уже никогда не смогут оставаться единым целым, и ничто не исправит их стремительного размежевания. Отсюда и происходит вопрос атеизма, который я намереваюсь рассмотреть.

Вопрос атеизма заключается не в отрицании Бога (или последовательном сомнении), не в рациональном обосновании подобной позиции, и даже не в предмете, что собственно отрицается. Единственный ключ к пониманию того, что такое атеизм (атеизм как действительная позиция, а не декларация или поза) – это разобраться что такое вера. Я ставлю вопрос именно так, что этимологически спорно, ведь а-теизм – отрицание бога. Безбожие и безверие не симметричны религиозности и вере, а потому, говоря об атеизме, мы не можем просто списать феномен веры как таковой. Я думаю, что подобная отправная точка правомерна, потому как опираюсь на следующую предпосылку: даже у верующего человека – вера первична и творит Бога (не в дурном смысле, как у Фейербаха, но в смысле Мейстера Экхарта). Именно вера творит Бога, а не наоборот: противоположная позиция – где Бог как некая предметность задает к себе отношение веры - на мой взгляд, сущая глупость. [Во-первых, потому как бог по определению выше всякой предметности (не только как физическая вещь, но и как ментальная – предмет мысли), и, во-вторых, потому что это порождает парадокс – если нечто извне задает отношение веры, то это уже не вера, если же нечто задает веру изнутри, то вера всегда уже есть и не может быть задана.]
В таком ракурсе, на деле, оказывается проблемой даже привести пример настоящего атеизма, который был бы реальным устойчивым не-верием (или верой в некоторое Не-), а не вывернутой наизнанку религиозной верой, как в различных атеистических утопиях (к примеру, не секрет что идеология коммунизма прямо заимствует свои координаты у раннего христианства). Быть может, наиболее яркие примеры такой позиции мы находим лишь у нескольких мыслителей – в античности (софисты, скептики, Эпикур) и после (среди них, хотя можно и оспорить, Спиноза, Гегель, Кожев, Батай, Ницше, Фрейд, Лакан, Маркс, Ленин…).
Чтобы найти основания для радикального неверия логично обратиться к истокам веры. По большому счету, есть смысл согласиться с Кожевым, признав, что атеизм – позиция сложная и рафинированная, она не нулевой уровень веры, а напротив, ее усложненный рефлексией продукт. Подобные рассуждения, кстати, легко можно найти еще у мыслителей Просвещения (например, у Гассенди). Иными словами, атеизм требует высокого уровня развития религии и рефлексивной культуры. Атеизм – не может быть естественной позицией, в том смысле, что совершенно невозможно представить себе «доброго дикаря», неиспорченного культурой и страхом, который и воплощает эту позицию. Более того, я полагаю, что и некоторая дорефлексивная вера также не может быть основанием атеизма, потому как для отрицания – даже будь это одним нерасчлененным актом – необходимо уже некоторое осознание своей веры. А потому атеизм – всегда дело индивидуальное, в отличие от веры, которая по определению массова, т.е. кем-то, как минимум еще одним человеком, разделяется (вспоминается Пелевин: вера, которую больше никто не разделяет, кроме тебя, называется шизофренией).
Уже здесь вырисовывается некий психологический контур веры – в этом «разделении с другим». В своих статьях Славой Жижек отмечает этот феномен, убедительно показывая, что вера – это всегда род переноса, на кого-то другого, который верит (тоже верит, как я; верит вместо меня, когда я сомневаюсь или занят другим; верит истово, являясь для меня образцом и идеалом). О том же писал и Розанов – вера требует некоторое другое место, в котором определенно есть нечто, чего мне не хватает, и что наиболее важно – именно эта нехватка и поддерживает мою веру. Но возникает нетривиальный вопрос – а что противостоит вере, что мы находим по ту сторону веры – другую веру, безверие (как полную дезориентацию), неверие (как сомнение) или что-то иное. Исходя из посылки, что вера требует другого, можно сказать, что противоположным образом знание – не нуждается в нем, как отсылке. Можно сказать и так: вера выступает как фантазм, потому как фантазм – это всегда фантазия о наслаждении другого, в т.ч. верующего в религиозном экстазе.
Говоря об этом в терминах психоанализа, нельзя не упомянуть еще одно положение. По Жижеку формула фрейдовско-лакановского атеизма: «Бог – это бессознательное» и напротив, обернув ее – «Бессознательное – это бог» мы получим противоположную спиритуалистическую версию Юнга.
Анализируя этот элемент веры, отмечу что помимо «другого, который верит» и «Другого, в которого верят», необходимо постулируется и пространство веры, иначе говоря, мир посюсторонний. И наоборот, признание Мира, как некоего континуума, апофатически постулирует мир трансцендентный – это Бог, Абсолют, или то место, где вера не нужна, ибо есть Он – т.е. знание Бога, его присутствие. Таким образом, Лакан прямо заявляет, что формула любого атеизма не «Бога нет», а «Мира нет». Мира нет, как некоторого определенного (в смысле – положенности четкого предела) континуального сущего или конечной суммы. В одном из своих интервью Лакан подчеркнул, окружающий мир – это фантазм, с помощью которого поддерживает себя мысль. Рассматривая мир, как он представлен в лакановской «диалектике» Реального и реальности, можно пояснить это следующим образом. Мир как Реальное никак не определен, он ускользающее и в то же время навязчивое ощущение, как пятно перед глазами. Мир как реальность это частный список, каждый раз неполная сумма вещей, неравная другой (существующей во времени или произведенной другим субъектом).
Возвращаясь к самому истоку вопроса об атеизме, я еще раз подчеркиваю - настоящий опыт атеизма не начинается с отрицания Бога. Ведь почти всегда мы имеем на лицо отречение от Бога (как трансцендентного, запредельного начала) в пользу Мира (как имманентного, посюстороннего единства вещей). Вера любого такого (научного) атеиста зиждется на признании того, что единства вещей и явлений всего универсума вполне достаточно для человека, как в качестве причины себя, так и цели. Я не случайно назвал это верой, ибо не может быть знания, охватывающего весь универсум, поэтому мир, как целостность, оказывается нашим фантазмом. Нетрудно заметить, что такая вера ничуть не противоречит существованию Бога, и даже от противного подразумевает его: если есть некий целый здешний мир, то значит, он в своей целостности имеет границу – каковой может быть лишь нечто трансцендентное (т.е. Бог). Практически любая религия на том и строится, что мир не мыслим без своего предела (в пространстве ли, во времени или в измерении совершенства и блага).
Поэтому настоящий опыт безбожия и возможность его поиска начинаются с признания того, что Мир не существует, как некая имманентная себе целостность. Лишенная своей мировости внешняя реальность предстает то безысходной несклеиваемой фрагментарностью вещей, событий и переживаний, то аморфной массой бытия, произвольно членимого концептуальными схемами до бесконечности.
Отказ от признания миров потустороннего и нашего – это не просто игры разума, это важный ход, который подрывает либидинальную экономику любой веры. Дело в том, что любая конкретная вера имеет свои психологические корни и, увы, питается отнюдь не лучшими людскими качествами и желаниями. Но радикальный отказ от возможности иного мира – это и отказ от признания возможности другой жизни. Как сказал один алтайский поэт: «Какое право имеет человек не любить всю эту жизнь такую? Какое право имеет человек себе желать еще другую?!». В самом деле, что более всего мне кажется психологически неприемлемым (я оставляю в стороне вопросы догматики и философско-теологического обоснования) в идее о вечной (другой) жизни? Да то, что сама подобная идея (лучше сказать, вера) черпает свою устойчивость в далеко не лучших человеческих качествах – в безответственности, жалости к себе, жадности, гордыне и инфантильности. Человек, способный прожить свою жизнь хотя бы без одного из этих качеств не нуждается в другой жизни. И, кстати говоря, идея о спасении души – не одно и то же что обещание другой жизни.
Таким образом, можно прийти к парадоксальному выводу, что атеизм – это весьма специфическая позиция, которая не столько отрицает что-либо, сколько утверждает. Я уже оговорился, что неверие может быть позитивной верой в какое-то «Не». Можно даже условно сказать, что это вера в несуществование Мира. Или точнее вера, которая сопротивляется своим основаниям. И заметьте, нет нужды отрицать бога, т.е. в такой позиции – бог как раз имеет место, но совершенно иное. Настоящий атеизм, однако, нельзя поставить на один уровень с другой верой, в противном случае – ни о какой специфической позиции и речи быть не может.
Если исходить из понимания веры как фантазма, то нужно учесть и то, что не всякое ей сопротивление – будет в рамках нормального человеческого существования. Иным словами, неверие может быть связано с клиническим отклонением (психозом или перверсией). Поэтому единственный способ сопротивления своим фантазмам (напр., фантазму целостного окружающего мира) – это осмысление, его реконструкция и интерпретация.
Атеизм – это рефлексивная вера, сама себя осмысливающая как понимание и собственный предел, который каждый раз преодолевается, чтобы выстроить/найти новый. [Я прекрасно осознаю всю несуразность такого словосочетания – «рефлексивная вера», но за неимением иных, оставляю это.] Т.е. это удвоенная вера – она удваивается либо некоторым знанием (реконструкция), пониманием (интерпретация), либо, как ни удивительно, другой верой. Последний пункт весьма загадочен и все же в дальнейшем будет ясен, пока же отмечу, что это не некая альтернативная вера, а скорее вера мета-уровня.
Но зачем собственно усложнять себе жизнь и бороться с собственной верой? Ведь вера – позитивное условие существования, опора для духа. Но это лишь с одной стороны. А с другой, вера – это извечное убегание, бестолковые надежды, немужество быть, перелагание на другого. Поэтому только развитое рефлексирующее сознание может поставить перед собой такую задачу – быть атеистом (т.е. атеизм – это почти всегда философская позиция). И единственная причина для того – Свобода.
Не будем торопиться с раскрытием этого понятия, а вернемся к идее Бога, которая получает свое новое понимание, через отрицание Мира.
Я думаю, что Бог, как идея или символ, для понимания требует особого философского взгляда. Бог – это имя парадоксальной надежды, которая не оставляет места никакой другой надежде, и именно она ведет философа в его мысли. А за каким чертом ему еще куда-то стремиться? Однако в отличие от религиозного человека философ не пред-по-лагает себе Бога как конечную цель пути, его ведет сомнение и безнадежность. Я хочу сказать, что Бог, на мой взгляд, как предмет мысли (я не могу себе представить ни реального, ни сверх-реального объекта или феномена, который мог бы быть Богом), может одинаково - как рождать веру и надежду, так и вселять сомнение и безосновность. В конечном смысле Бог – это лишь некоторый модус Смерти. Опять-таки я говорю о смерти как символе, некоторой точке в мысли. Смерть – это даже не мысль, это некоторая данность, на которую неизменно натыкаешься в мысли. И вот здесь возникает эффект двойной веры – рефлексивная вера, поддерживается/удваивается в мысли не только и не столько через знание о смерти, сколько верой в нее. Иными словами, выстраивая атеистическую позицию на идее Смерти – я не только верю в смерть, но и верю (допускаю) что действительно верю в смерть.
Думая о смерти, в том виде как о ней говорят Мамардашвилли и Пятигорский, я всегда представляю себе один наглядный образ. Положим что пространство мышления – это очень напряженное силовое поле, в котором очень трудно двигаться и получаются лишь короткие скачки, так вот смерть – это своего рода очень напряженная точка поля, к которой можно с усилием подойти вплотную, но занять эту точку нельзя. Будучи такой напряженной точкой, она может раскрутить меня своей гравитацией и швырнуть куда-то, куда я бы своими силами не добрался – вот собственно, что такое думанье о смерти для меня.
Можно впрочем, возразить: а почему бы Смерть не рассмотреть как возможность прийти к идее Бога и вере в него. Ведь «не бывает атеистов в окопах под огнем». Это очень верная фраза. Но не потому, что человек слаб и вдруг выдумывает себе бога, чтобы выносить ужас мира. И не потому, что бог приходит к человеку в экстремальной ситуации, не потому что вера в него должна быть выстрадана. Все это действительно есть, но отнюдь ничего не объясняет, а лишь вводит разные модели описания, дающие иллюзию понимания. Сам я с большой долей условности представляю себе этот опыт. Я думаю, что причина тут в том, что атеистом невозможно быть именно потому, что там невозможно мыслить смерть. Смерть повсюду, она так близка, что ее нельзя разглядеть, увидеть, найти дистанцию для мысли о ней. Т.е. атеизм – зачастую это какой-то эффект, возникающий когда мы последовательно и строго мыслим о смерти.
Итак, если верующий в бога верит в «жизнь после смерти», то атеист условно верит в «смерть после жизни», точнее говоря, в своей мысли он последовательно отбрасывает любое представление об этом «после», освобождая там пустое и молчащее, но апофатически ощутимое место для «смерти». В сущности, все дело в смерти, а в чем же еще? О ней сложно мыслить, и еще сложнее говорить. Я лично думаю, что смерть бесконечно обнадеживает мыслящего именно неминуемым и окончательным концом.
Мысль о смерти – это род знания, возможного лишь после веры, и даже в каком-то смысле вместе с ней. И это очень оптимистичная мысль, потому она может выражаться в форме идеи Бога. Благо смерти очень трудно понять и высказать, метафорически я бы назвал это благом полного Понимания (разве Бог не мыслился всегда как абсолютное знание-понимание сути вещей). Всякое понимание – тоже род смерти, прыжок из себя (и возврата нет, кто был до понимания уже исчез, умер). Суть в том, что только на пороге смерти нам открывается принципиально новая перспектива, в которой вся жизнь обретает полный и безоговорочный смысл. Но возникает вопрос – а зачем оно это понимание, если дальше смерть? А ни зачем, понимание вообще ни для чего, и, кстати, ни для кого тоже – не понимание служит человеку, но человек – есть место для события понимания. Вообще мышление как таковое и желание мыслить не принадлежат человеку, а потому и человек – не последний горизонт для рассмотрения этой темы. Человек в этом смысле всегда в одной позиции – в страхе перед смертью и это естественно (до безобразия).
Для прояснения я могу предложить такой пример. Положим, мы играем в интеллектуальную игру, где каждый старается писать связный роман на основе случайно выпадающих ему событий, фраз, характеров. И по ходу кое-что удается связать, кое-где проглядывают смыслы, но общего и цельного понимания произведения нет (ибо слишком много случайного и спешка тоже мешает). И вот когда ведущий заканчивает игру, и мы дописываем этот роман, вдруг нам все становится понятно, все соединяется в одну цельную картину, где нет ни одной случайной детали. Быть может, это происходит потому, что кто-то (ведущий) уже заранее продумал эту картину и лишь создавал видимость случайности. Может, мы вдруг понимаем, что дело не в сюжете, а понимаем сам замысел, желание автора игры, ведущего. А может быть, мы вдруг понимаем, что весь смысл и суть в том, что это всего лишь игра или в том, что к чему угодно можно придумать цельный синтетический смысл. Я не знаю в чем смысл, да и не в том дело. Суть примера в том, что конец – т.е. смерть – вносит каким-то особым образом это понимание. Точно также и в жизни, хотя сравнение жизни с романом несколько банально (что впрочем, не отрицает правомерности подобного сравнения).
Но смерть не только открывает полное Понимание жизни (здесь нужно подчеркнуть – прожитой жизни, т.е. заполненной мыслью или чувством, а не попусту прожитой). Смерть в то же время (т.е. одномоментно) есть пустота, отсутствие всякого объяснения, полная беспричинность. Это событие, которому нет места и объяснения.
Эти два измерения смерти – суть одно, но, увы, в жизни мы можем осознавать их лишь по отдельности. Я называю это отрезвляющей и опьяняющей стороной смерти. В жизни столкновение со смертью дает отрезвляющий эффект – позволяет осознать глупость и необязательность многих вещей и поступков в нашей повседневной жизни. А опьяняющий эффект в том, что она ничего не объясняет и потому столкновение со смертью, дает мысли опыт безосновности, она приходит и попусту обрывает всякую причинность, тут нечего понимать, это событие выше всяких схем и слов.
И я думаю, что эти две стороны в самой смерти для человека дают и Благо полного Понимания и Благо полной Свободы, пустоты.

Послесловие:
«И поэтому я все прощаю, я на небо смотрю – и крепчаю…»
- песня «Рождество» гр. Теплая трасса.