Category: наука

Category was added automatically. Read all entries about "наука".

Leo

Соль и перец. И история цивилизации и боли.

Думаете ли вы о боли, выбирая что будете есть? Нет? Странно. Впрочем, наверное стоило начать не с этого.

Возможно когда-нибудь ученые все-таки внимательно изучат этот вопрос, проведут моделирование и нужные подсчеты (на которые я просто технически неспособен) - и мы наконец-то выясним какая пища и как сильно повлияла на развитие человека, на его социо- и культуро-генез. Ну а пока я лишь измышляю гипотезы на сей счет.

Еще лет 10-15 назад я встретил довольно интересное соображение о том, что в истории цивилизации вероятно большую роль сыграла не столько пища, сколько привычка солить и приправлять ее. В каком-то смысле мы можем действительно отметить, что подобное изменение в пищевых пристрастиях имело далеко идущие последствия. И дело отнюдь не в том, что обе добавки на протяжении двух тысяч лет были одной из главных статей международной и внутригосударственной торговли (а также регулярно использовались в качестве денег).

Collapse )
Leo

Любите ли вы эстетику?

Летом я времени даром не терял. Ну про крайней мере иногда. :) Поэтому я успел написать пару больших и важных для меня текстов. Первый из них посвящен такой философской дисциплине как Эстетика. Я долго ломал голову как построить вводный текст, который и не слишком загружает, и в то же время не является профанацией темы. Мне кажется у меня кое-что получилось, даже я сам остался доволен.

«И звёзды сияли…». Так можно перевести вынесенную в заглавие строку из романса Каварадосси в «Тоске» Пуччини. И это своего рода знак того, о чем я хочу поговорить. Ролан Барт уже использовал эту строку как иероглиф, означающий счастливое и/или душераздирающее воспоминание предмета, жеста, сцены, связанных с любимым человеком. Как мне кажется, говоря об эстетике, мы также вынуждены прибегать к сильным воспоминаниям, в которых помимо самих объектов, присутствовало, словно звёзды на небе, что-то ещё — тот загадочный феномен, благодаря которому речь об эстетике вообще возможна.


Лев из кельи

Генетика против культуры. Что определяет нашу личность?

Делюсь еще одним текстом с Concepture, на этот раз о споре между тем, что сильнее влияет на формирование ума и характера — природа с генами или обучение в рамках культуры. На самом деле меня всегда интересовала эта тема, но обычно я смотрел на нее только под углом сторонника культуры и критика излишне упрощающих взглядов сторонников науки. Меж тем проблема скорее в том, что эти подходы не просто по-разному описывают реальности, но они учат разному. В конечном же счете важно не что нас определяет, а в какой момент жизни и какой ценой.

Оригинал статьи: http://concepture.club/post/obrazovanie/genetics-versus-culture

«Кем ты стал?» Этот вопрос задается в сотнях разных контекстов, но всегда касается фундаментальной проблемы формирования личности. С древних времен люди размышляли об определяющем факторе. Родители или среда? Воспитание на примерах или образование через текст? Случайность или личный выбор? Ну и наконец, гены или обучение? Разбираемся с тем, насколько изменились представления о судьбе личности в наше время.

Давний спор

Collapse )
Аноним

Что такое медиа и зачем их изучать?

    В последнее время я довольно редко пишу в ЖЖ. Одна из причин – по-видимому продолжающийся внутренний кризис. Другая же, ничуть не менее весомая – это работа над спецкурсом по проблемам медиа, которая отнимает почти всё свободное время. Поэтому я и решил выложить здесь небольшой текст, посвященный медиа, а если быть точным: вопросу о том, что это такое и зачем их изучать?

Что такое медиа?
Медиа. Это слово у всех на слуху. И сегодня мы настолько сильно погружены в СМИ, соц.сети, гаджеты и прочая «техника» для коммуникации, что едва ли не любой разговор об обществе затрагивает тему медиа.
Сам термин «медиа» – это устоявшееся обозначение для средств коммуникации или чего-либо относящегося к ним. Например, "мультимедиа" – это штука с возможностью использования разных каналов коммуникации (видео+аудио), а "медиамагнат" – это владелец фирм, участвующих в производстве СМИ. Т.е. в первом приближении медиа – это совокупность средств, форм и приемов, использующихся/участвующих в передаче информации или сообщений. Так уж сформирован человек, что ему часто хочется что-то сказать, донести другим, а особенность современного человека в том, что он сильно переоценивает в общении ответ/отклик других. И поэтому так востребовано всё, что ведет к быстрой и эффективной (например, по охвату аудитории) коммуникации.
Collapse )
Фрейд

Пробуждение генов (впечатление от фильма "Звездные войны. Эпизод VII. Пробуждение Силы").

Что можно сказать о новом фильме в саге «Звездные войны»? Только одно: мидихлорианы до добра не доводят. Седьмой эпизод – это по сути римейк четвертого («Новая надежда») только с лучшей графикой, генетическим фатализмом и полной невнятицей в социально-политической части сюжета.
-font-b-Star-b-font-font-b-Wars-b-font-7-The-Force-Awakens-Movie.jpg
  Я не отношусь к тру-фанатам саги, которые тоже приняли в штыки материалистическую интерпретацию Силы, сделанную в приквел-трилогии начала 2000-х. Но я хорошо понимаю, что это «объяснение для бедных (умом)» создало широчайшие возможности для халтуры в области драматургии. Начав подгонять сюжет под генетику и провидение, авторы загубили все, до чего дотянулись их ручки. Как проницательно заметил один из рецензентов, осмысленной мотивацией в кадре наделен только один персонаж – и это дроид ВВ-8.
  Так что о фильме можно сказать – это нечто среднее между римейком и пародией. Экшен и аллюзии на прежние фильмы делают его сносным зрелищем, но в остальном от фэйспалмов за два с небольшим часа можно заработать вывих кисти или синяк в пол-лица. Посему я позволю себе крайне субъективный взгляд на увиденное и прежде всего на новых героев, что появляются в седьмом эпизоде. Ну и само собой далее вагон СПОЙЛЕРОВ
Collapse )
Ларс

Умножение на ноль (рецензия на «Теорему Зеро» Терри Гиллиама).

  zero_theorem_ver4_xlg
 Про этот фильм не очень хочется писать что-то хорошее, больше тянет критиковать. Возможно, это просто следствие того, что фильмы Гиллиама приходится ждать очень долго, и с каждым разом разница между полученным и ожидаемым только растет. Впрочем, несмотря на самые разные претензии к «Теореме Зеро», идейно-образная часть новой утопии Гиллиама как всегда хороша, вот только копать до них придется в этот раз изрядно. И дело не только в довольно слабом сценарии Пэта Рашина. Скорее есть ощущение, что сам режиссер изменился: теперь он предстает как человек, уставший и потому снизивший свои требования к миру. Человек, когда-то победивший махину Голливуда, ради сохранения авторского финала «Бразилии», сегодня согласен лишь задавать неуместные (но уже больше не тревожащие) вопросы. Хотя я понимаю, насколько Терри Гиллиаму тяжело быть похожим на своего героя Коэна: сидеть и ждать, когда кто-то позвонит и скажет ему «У меня есть деньги на твой новый фильм».
      Он, похоже, давно уже осознал свой авторский удел – это было заметно по грустной самоиронии в «Воображариуме» (особенно метафора, уподобляющая режиссера нищим актерам, пытающимся развлекать зрителей с помощью откровенного хлама и кучи гнилых яблок). Поэтому и «Теорема Зеро», созданная в неестественном для режиссера ритме (он работает долго) и за сущие гроши (благодаря съемкам в Румынии) кажется чересчур компромиссной. Даже несмотря на отказ от хэппи-энда. Это видимо первый случай того, как открытым финалом Гиллиам скорее испортил свой фильм.
Collapse )
      Смерть Вселенной, бесконечность или цикличность бытия, конечность человеческого существа – все на разный лад обессмысливает то, что сделано или может быть сделано человеком. Однако мы что-то делаем… и отнюдь не только по велению среды и инстинктов. И в этом нет какой-то чересчур глобальной проблемы, вроде деления на ноль, которого так боится хрупкий мир идеализаций математики. Осмысленность (ну или возможность осмысленности) чего-либо в жизни мне видится на манер не деления, а умножения. Любой математик знает, что всякое число при умножении на ноль дает ноль, но однако никто не считает эту операцию бессмысленной. Это действие очень часто ведет к решению каких-то задач, и именно поэтому я делаю выбор в пользу того, чтобы делать. Столь краткосрочным существам как человек, онтологически более соразмерно то, что смысл часто появляется после (и благодаря ему) действия, а не только заранее. Причем, думать, чувствовать и пользоваться воображением – тоже могут быть действием, если их делаете вы, а не анонимный ноль, живущий в каждом из нас. Так что пустота, которую люди порой отчетливо чувствуют, сидя в интернете, - это хороший повод задуматься о перспективах умножения на ноль.
Ларс

Что стало с их свободой?

    С подачи уважаемого френда colonelcassad на днях посмотрел трехсерийный документальный фильм под названием «Западня: Что стало с нашей идеей свободы». Фильм претендует на анализ идейно-мировоззренческого бэкграунда, лежащего в основе современной структуры западного социума и его политической надстройки. Анализ впрочем, слабоват: ставя своей задачей разоблачение идеологии, авторы фильмы не забывают, что сами являются пропагандой. Да и в самом деле, было бы странно ожидать от канала BBC подлинного марксистского анализа. Одно дело мягко критиковать либералов, доказывая собственный либерализм, другое дело – разнести в щепки их основания. Лояльность правительству, стране и союзникам (США) заставляет британцев активно конструировать очередную иллюзию, объясняющую «почему все плохо». При этом ряд оценок буквально выгораживает виновников, представляя многие негативные результаты не как вину по умыслу, а скорее как род непреднамеренной ошибки – дескать, доверились теории, не обратили внимание, не учли, упустили изменение характера деятельности и т.д. В общем люди хорошие, идеалы правильные, но есть перегибы на местах, есть несовершенства теории. Занятно слушать это как раз в период годовщин переворота в Чили, расстрела Белого дома и вторжения США на Гренаду. При этом сами авторы, похоже, отдают себе отчет в том, что схожие оправдания использовались в отношении колониального прошлого англичан.

    Однако я настоятельно рекомендую этот фильм всем, кто хочет составить собственное представление о том, что происходит на Западе. Фильм содержит много весьма ценного материала для анализа фундаментальных процессов, формирующих индивидуальное, теоретическое и массовое сознание стран развитой демократии. Вообще стоит заметить, что подборка видеоряда очень качественная: кадры, лица, ситуации позволяют получить дополнительную невербальную информацию о происходящем (что порой приводит к откровенному диссонансу – видеоряд говорит совсем иное, нежели закадровый голос). Кстати, названия серий («Пошел ты, приятель», «Одинокий биоробот» и «Заставить быть свободными») – крайне показательны и по-английски остроумны, причем с долей черного юмора. Первая серия подробно описывает теоретический тренд, захвативший умы в период Холодной войны. Авторы здесь лукавят: личности вроде фон Хайека или Бьюкенена получили серьезную поддержку отнюдь не потому, что кого-то убедили своими теориями, а потому что выполняли политический заказ стран капиталистического лагеря. Вторая серия повествует об эффектах применения этих теорий. Особенно весело слушать о том, как английские службы научились достигать поставленных показателей (получается хорошее дополнение к моему последнему тексту). Третья серия (наиболее слабая и предвзятая) рассказывает о влиянии новых взглядов на внешнюю политику США и Великобритании.



    Выводы, как мне кажется, напрашиваются скорее пессимистичные. Я не люблю досужие разговоры о «загнивающем Западе» и «закате Европы», но судя по всему, развитые страны переживают серьезный кризис гуманитарно-философской составляющей образования. Когда Александр Пятигорский говорил, что совершенно невозможно сравнивать уровень понимания в речи современных европейских политиков и политиков вроде Бисмарка, Сталина или Жореса, я думал, что это род снобизма. Теперь же я отчетливо вижу, что только упадок культуры мышления мог привести к широкому распространению и применению теорий Нэша, Хайека, Бьюкенена и прочих. Не говоря уж о том, что он оказался на все 100% прав в отношении политиков, сказав однажды: «они просто не умеют говорить». Они, похоже, не умеют и мыслить.
    Более того, colonelcassad очень точно обращает внимание на дату выпуска фильма (2007 г. – незадолго до кризиса) – она заставляет задуматься. Когда собственная идеология представляется ошибочной, это означает, что у общества есть проблемы посерьезнее мигрантов, прав геев и мультикультурализма. Такое общество дезориентировано отсутствием целей, координат и стабильных отношений (к другим соц.институтам). А разрушается оно, деградирует или переживает кризис роста – это уже вопрос интерпретации.

    В заключение хочется добавить следующее. Несмотря на неглубокие суждения, авторы в самом начале фильма схватывают очень важный, едва ли не ключевой момент, требующий подробного продумывания. Как заметил Дмитрий Ольшанский, мы живем в эпоху паранойи. В период 70-90х годов в философском и психологическом дискурсе было  модно рисовать настоящее и будущее как торжество шизофренической (как в положительных, так и в отрицательных смыслах) доминанты в культуре. Но эти теоретические измышления не получили ни подтверждения, ни качественной аргументации. Реальность, которую еще предстоит осмыслить, заключается в том, что последние 30-40 лет мы живем в мире, формирующемся под воздействием «параноических теорий». Это, прежде всего, теории, инспирированные страхами и параноидальными фантазиями Холодной войны. То есть для понимания современного общества очень важно ухватить разницу между паранойей, вызываемой у индивидов травматическим воздействием новых реалий («новая неопределенность», «общество риска») и паранойей структурно присущей теориям и соответствующей им общественной практики. В ближайшее время я планирую написать пост об этом новом симбиозе рациональности, паранойи и идеи свободы. Ну а пока смотрите фильм.
Leo

Дихотомия интеллектуального класса.

«Суть науки не есть создание математической модели. Суть науки – интеллектуальная честность». - Сэм Харрис



    Лицемерие – явление не самое приятное, но в допустимых пропорциях социально понятное. Увы, в силу центробежных законов дискурса и идеологии социальное лицемерие слишком часто соседствует с глупостью. А это весьма тошнотворный коктейль.
Так, например, я нередко определяю себя как гуманитария. Без экивоков, самооговорок и кавычек. Разве что с долей иронии. На некоторых людей это слово действует весьма специфично: вызывает некий глумливо-подмигивающий тон, как у полудебильного подростка вызывает смешок непонятное ему слово «хиромантия». Наверное, можно простить человека за то, что он глуп и не понимает содержание некоторых понятий. Вот только из-за этого подмигивания, которое возникает от мысли что я разделяю его невежественные представления, прощать совершенно не хочется.

    Сегодня в России гуманитарий – это не содержательное понятие, обращающееся к профессии или стилю мышления, это ярлык стигматизированной социальной группы. «Гуманитарий» стал пустым означающим, к которому прочно пристегнуты как минимум три категории лиц. Пустота этого означающего в какой-то степени и связана с тем, что многие специалисты (особенно молодые) избегают его в самоописании, не желая «сродства» с негативными коннотациями. В качестве таковых выступают следующие.
    Во-первых, плоды образовательной политики последних 20 лет, т.е. те самые неучи, которые собственное бессилие даже в азах арифметики оправдывают «гуманитарным складом мышления» (последнее – ГСМ – уже стало мемом с порядочным стажем). Собственно эта политика и сделала возможным чисто статистически (с небольшой погрешностью) считать выпускников гуманитарных и социальных специальностей криворукими и неумными. Принципиальная разница с естественными, техническими и точными науками заключается в том, что криворуких там заметно меньше, а вот с мышлением история аналогичная, если не еще хуже. Как метко заметила один из моих учителей: вузы вскоре начнут выпускать троглодитов со специальностью.
    Во-вторых, те, кого можно определить емким словом «небыдло». Поскольку главная задача небыдла сравнивать себя с другими в свою пользу, то по большому счету при каждом провале необходима красивая отговорка. Подобный подход очень быстро формирует образ мышления, при котором любые знания (часто весьма скудные) превращаются в лучшем случае в абстракцию, в худшем – в фетиш или элемент декора. Ну и поскольку выучить пару умных фраз гораздо проще, да и пафоснее, чем рассчитать несущую балку или блистать знаниями в энтомологии, то небыдло почти всегда мимикрирует под интеллектуала гуманитарного склада. Как следствие – стремительная профанация философии, психоанализа, представлений об эстетике и морали и т.п., которая многими воспринимается как норма.
    В-третьих, интеллигентщина, т.е. та особая форма мироощущения, делающая из представителя образованного класса немощное, забитое комплексами и виной существо с мессианскими амбициями. Разговоры за духовность и нравственность для них являются чем-то вроде необходимости: невротическая болтовня, спасающая от самосознания собственного ничтожества. Увы, таковых очень много среди школьных и вузовских преподавателей, а потому большинство тех, кто прошел через их руки затем всю жизнь воспринимают эти понятия как пустую мантру, через запятую – «духовное, нравственное, гуманитарное». А поскольку профессионализм не входит в число повседневных исканий интеллигентщины, то и в самых глубокомысленных своих высказываниях ничего кроме идеалистических пожеланий о гуманитарии они сказать не могут.

    Как можно понять из вышесказанного, я придерживаюсь мнения, что с самой сутью гуманитарного знания эти коннотации имеют мало общего. В лучшем случае связь между ними возникает по ассоциации, но никак не в силу внутренней связи. И собственно главный повод заговорить об этом – понимание данной проблемы, а не только личная заинтересованность. Если вкратце, то основная проблема современных интеллектуалов, а в особенности гуманитариев – это полное отсутствие цеховой (т.е. внутрикорпоративной) и классовой консолидации. Более того, на сегодня разобщенность внутри класса достигла своего исторического максимума. В советские 60-е иногда заходила речь о споре «физиков и лириков», но как такового спора в общем не было. Да и быть не могло: уж слишком близко идеологически находились они. Спор если и возникал, то скорее в пространстве моды и социального престижа, причем обычно был спровоцирован чисто личными мотивами. Однако сегодня – это уже не только «лишь батхёрт по поводу уведённых невест и несбывшихся надежд», сегодня это активно распропагандированный тупик непонимания между технарями и гуманитариями. И как всякая идеология или социальный миф, этот спор стремится выдать себя за естественный и вечный. Историческая же перспектива легко открывает социальный заказ власть имущих: именно им выгодно разобщение класса интеллектуалов, для лучшей управляемости само собой. Поэтому говоря о самой этой разобщенности, необходимо указать не на значимость гуманитария вообще (что стало общим местом, озвучиваемым в проброс), а на его структурное, подлинное отношение к другому члену оппозиции – к тем самым «технарям», которые видят себя последним оплотом чистой науки. И чтобы понять место гуманитария в системе общества прежде всего нужно поставить вопрос о содержании понятия.

    Так, что же значит, быть гуманитарием, исходя из самого понятия, а не из компрадорской идеологии, задающей социально-бытовой фон?
Прежде всего, я думаю, стоит сказать вот о чем. В 19 веке Виндельбант, Риккерт и компания создали идею наук о духе. Разными способами (через особый метод, предмет, форму знания) они стремились реабилитировать социально-гуманитарное знание перед естественнонаучным идеалом. Как бы то ни было сам подход, построенный на всепронизывающем самооправдании, мне не кажется верным. Просто потому, что гуманитарные науки представляют собой не отдельную сферу знания, где всего-то не хватает формализации. На мой взгляд, знание о человеке и обществе само по себе является естественной переходной зоной между идеалом строгого научного знания и тем, что работает со знанием, но знанием не является – искусством, мифом, идеологией, обыденным сознанием. Это своего рода градиент, возникающий благодаря рекурсивности самосознания. У гуманитарного знания своя строгость, которая опирается на понимание, а оно всегда конкретное и личное (что вовсе не означает его полной субъективности в дурном смысле слова). Может быть поэтому более правильно мыслить гуманитарные дисциплины как art или даже технэ, но не как science. В конечном счете, тот факт, что современный человек стал буквально молиться на слово наука, не принес ничего хорошего ни строго науке, ни гуманитарным дисциплинам. Впрочем, я понимаю, что именно поэтому гуманитарии так боятся лишиться звания наука – это гарантированный снос всей нынешней системы образования (а значит, и финансирования).

   Вообще Наука (с большой буквы) в отличие от других сфер жизни общества обладает одним важным элементом – страстью Реального, которая выражается во влечении к знанию. В науке есть и прагматика, и экономика, и социально-психологические нюансы, но именно одержимость знать (ни для чего) часто перечеркивает все это. Поэтому наука превентивно заявляет, что она не в ответе за использование своих результатов. Не потому что ученые – идеалисты, а прочие – негодяи. А потому что настоящего ученого, захваченного этим Реальным, гипотетические опасности его открытия никогда (за чудовищно редким исключением) не остановят. Собственно не секрет, что без этой страсти можно получить хорошего менеджера или лаборанта, но не исследователя. Однако в капиталистическом обществе «настоящий ученый» - скорее лишний, ведь вместо прагматики и окупаемости он мыслит какими-то отвлеченными категориями, ведущими к фундаментальным исследованиям. А они крайне нерентабельны. Хотя если заставить ученых быть рентабельными, то выживут в основном те, кто начнет производить синтетически наркотики и подпольные операции. Не стоит себя обманывать: ощутимый прирост знания возможен только тогда, когда выгода отодвинута на второй план (например, научно-технологический рывок Запада во второй половине ХХ века – следствие Холодной войны, т.е. победы страха над желанием наживы).
    В силу этого страстного любопытства для современного общества, стремящегося все контролировать, наука – явление и нужное, и вместе с тем чуждое. Это как зверь в клетке, которого нужно либо воспитывать, либо держать на коротком поводке. Наверное, никому не открою глаза, сказав, что капитализм целиком и полностью избрал второй путь. Система грантов, финансирования, внешних законодательных и этических ограничений – все это происходит в том числе из недоверия тому, что нельзя контролировать. Влечение – нельзя. Можно только кого-то не кормить, кого-то осаживать и запугивать, кого-то стимулировать и дрессировать. Однако необходимость другого пути все равно остается: по крайней мере, на уровне деклараций в нашей стране (помнящей советский еще подход) до сих пор считается что ученый – не только специалист, но и развитая личность. Первое без второго и эстетически, и этически пример бесконечного убожества. Но может ли стать такой личностью человек, носящий идеологию «технари против гуманитариев»?

   Этот вопрос не должен быть риторическим, каждый должен сам, подумав, ответить не него. Я вижу ответ отрицательным, по той причине, что ученый (как тип) также как и интеллектуал-гуманитарий (как тип) находятся в явном противоречии с мировоззрением того типа, что господствует в современном капиталистическом обществе.
    Ученый как тип, в своей сильной форме – это прогрессист, человек, устремленный в будущее. Настоящее – это ресурс для достижения целей, которые ставятся из нехваток этого настоящего. Каждое новое открытие – это новое, переписанное настоящее, создающие новые вызовы. При всей критике идеи прогресса наука продолжает мыслиться как вектор, направленный к актуализации (в настоящем или будущем). Гуманитарий, напротив, – тот, кто помнит о прошлом. О его ошибках и достижениях. И это беспокойное прошлое как раз и заставляет пересобирать его каждый раз сегодня. Для гуманитария время скорее представляется двухвекторно: прошлое как вместилище всего существовавшего и настоящее, в котором только и возможна реализация (и восприятие прошлого, и мысль или мечта о будущем). Мне собственно всегда нравилась идея о том, что одновременно существуют сразу две формы времени – прошлое и настоящее, в то время как будущее – это не время, а возможность. В этом смысле прошлое – это не только нечто далекое и архаичное, но и то, что мы есть прямо сейчас. Прошлое – это условие жизни и ее содержание, а настоящее – возможность жить (т.е. действовать, реализовывать нечто, в т.ч. отрываясь от прошлого). К сожалению, иногда гуманитария слишком сильно уносит в одно лишь измерение, что приводит либо к скучным пересыпаниям чужого праха, либо к поверхностным вердиктам обо всем и вся. Но и ученого есть две крайности: либо полная неспособность выйти за рамки современного описания настоящего (парадигмы, как нынче можно выражаться), либо напротив прожектерство, никак не увязанное с возможностями и потребностями настоящего. И кстати говоря, плачевное положение гуманитариев - есть прямое следствие забвения настоящего, инфантильное нежелание видеть реалии. Увы, в этот эскапизм очень быстро (на фоне социальных неурядиц) повлек за собой беспорядочное отступление с позиций строгости и честности. А там, где люди не готовы бороться и жертвовать чем-то живое всегда уходит, уступая место профанации.

    Это различие мировоззренческих платформ - при отсутствии усилий легко обращается в непонимание между ученым и гуманитарием. С другой стороны, понять им друг друга не сложно, т.к. чисто формально у них схожий этос. А ключ для консолидации в трезвом понимании, что культура не ограничивается одним лишь измерением времени - в ней есть и прошлое, и настоящее, и будущее. Я далек от мысли сделать из этого скоропалительный вывод о гармонии и взаимодополнительности гуманитария и ученого. Увы, никакой предустановленной гармонии и комплиментарности тут нет. Поэтому отношения этих двух типов всегда будут напряженными: гуманитарий часто будет брать на себя право контроля, а ученый пренебрегать прошлым. И все-таки эти отношения плодотворны для обеих сторон. Гуманитарий – единственный, кто расположен видеть в ученом личность, а не функцию.

    Мы же находимся сегодня во власти типов идеолога и технократа – это люди мыслящие только сегодняшним днем и кратковременной тактической перспективой. Всех, кто не принимает их правила игры, они считают устаревшими. А всему устаревшему дана лишь одна судьба – смерть и забвение. Гуманитарий должен стать специалистом и технологом по управлению умами и душами, или исчезнуть. Вместе со своим прошлым, которое всегда раздражает. Ведь в этом прошлом есть все то, чего нет и не будет у этого общества. Это прошлое и есть самая острая и безжалостная критика настоящему. Это прошлое и есть единственный путь эволюционировать как личность, а не только как биологический вид. Вместо этого нам предлагают принять абстрактную повторяемость социального дарвинизма: сильный пожирает слабого и в этом некая мировая справедливость. Вместо этого нам предлагают слушать и читать каких-то либералов и рэндодрочеров, с наслаждением пересказывающих унылую муть дефективных экономистов и третьесортной писательницы. Меня это, кстати, всегда удивляло: люди, утверждающие, что время идеологий прошло, сплошь являются страстными фанатами абсолютно идеологического и неудобоваримого романа Айн Рэнд «Атлант расправил плечи». Например, наши реформаторы-прихватизаторы не раз ее цитировали, хотя я в ее текстах вижу только уродливую физиономию человеконенавистника, о котором так и хочется сказать: «Уходите без оглядки от любого, кто цитирует Айн Рэнд. Этот автор – колокольчик прокаженного, скрипучий визг лжеца… и т.д.». И если с гуманитарием все ясно, то остается вопрос – что ученый, да и просто интеллектуал с техническим или естественнонаучным образованием может найти близкого в таком мировоззрении? Особенно живущий в стране, которой неолиберальная доктрина предписывает полное уничтожение собственной науки и промышленности? Или может быть существует такая наука, которая зиждется на идеале абсолютного эгоизма?
    Лицемерие, о котором я говорил в начале, как раз и есть то средство, которое позволяет не ставить перед собой лишних вопросов. Поэтому отсутствие какой-либо организованной солидарности между интеллектуалами – тема крайне редко обсуждаемая. К тому же всегда можно найти десяток объективных объяснений – дескать, социально-экономические условия способствуют атомизации и разобщенности. Ну, если согласиться с таким доводом, то значит и понятие интеллектуал пора отправить на свалку. Если же не соглашаться, то можно увидеть возможность для изменения в любой момент. Однако пока ситуация очень напоминает известнейшее стихотворение Мартина Нимёллера:

Когда нацисты пришли за коммунистами, я молчал, я же не коммунист.
Потом они пришли за социал-демократами, я молчал, я же не социал-демократ.
Потом они пришли за профсоюзными деятелями, я молчал, я же не член профсоюза.
Потом они пришли за евреями, я молчал, я же не еврей.
А потом они пришли за мной, и уже не было никого, кто бы мог протестовать.
Leo

Сложность выбора.

В качестве предварительного нытья спешу пожаловаться на то, что времени на блог у меня совсем не стало. И в перспективе следующих двух месяцев вряд ли появится, потому как три сотни часов нагрузки повисли надо мной как дамоклов меч. И даже вдруг освободится время, то я скорее всего потрачу его на трафареты. А затем и вовсе лето, эрго полевые работы, отъезды в отхожие промысла и отдых от них. Даже не знаю, успею ли до лета написать хотя бы пару задуманных текстов. Придется работать урывками, в транспорте, посреди дел или ночью.

В любом случае я совершенно отчетливо представляю, что я выбираю и почему.

Именно о выборе я и хочу сказать несколько слов, тем более что темы этой касаюсь довольно часто. Иначе и быть не могло, поскольку наибольший интерес для меня представляет этика. При этом выбор – категория сложная, чрезмерные ее упрощения чреваты серьезными (если не фатальными) ошибками. Однако найти правильный способ выразить это – задача совсем не тривиальная.

Поэтому когда один из моих постоянных читателей попросил меня высказаться на тему свободы выбора, я не стал торопиться с ответом. Совпадения и размышления, как это нередко бывает, постепенно сложились в некие связанные друг с другом соображения, которые я предельно кратко сформулирую ниже.

В первую очередь, мне кажется, важно не впадать в банальные умности, дескать, свободный выбор – это тавтология, и если выбор есть, то он, конечно же, свободный. На деле наш язык проявляет больше мудрости, отражая всю сложность вопроса в возможности таких словосочетаний как «свободный выбор», «добровольный выбор», «трудный выбор», «принудительный выбор», «правильный выбор» и т.д. Выбор бывает разный, поэтому необходимо определиться с самой моделью выбора, с его нулевым уровнем.

Парадигмальным случаем выбора на мой взгляд является отнюдь не «парадокс Буридана» (его знаменитый ослик с двумя охапками сена), т.е. выбор между равными возможностями или между неясными вариантами. В реальной жизни тождеств не бывает, а простые выборы (когда в общем без разницы) вообще не воспринимаются как выбор. Поэтому мне кажется, что проблема выбора лучше всего видна как раз на исключительной пристрастности, а не на безразличной оценке вариантов. По весьма меткому замечанию Жижека парадокс выбора лучше всего виден в любви – к возлюбленной, к родителям, к Родине.

В чем же тут парадокс? С одной стороны, никакой свободы тут нет: ни любовь, ни родителей не выбирают. Поэтому я оказываюсь в ситуации Адама из анекдота, в котором Бог приводит к нему Еву и говорит «выбирай себе жену». Объект единичен, исключителен, но, по сути, случаен. Ведь очевидно, что если я могу выбирать, значит, я не захвачен чувством, не включен в отношения – следовательно, нет и любви. С другой стороны, любовь немыслима в форме внешнего принуждения: прямым предписанием полюбить нельзя. Поэтому оказывается, что объект любви не в полной мере случаен, есть что-то глубоко личное в том, почему я люблю (именно это объект). Иными словами, в моем отношении к объекту любви мне представляется, что я реализую полную свою свободу. Иначе и не бывает: не существует любви без эгоистической ноты «только я мог разглядеть подлинное (доброту, красоту, величие и т.д.) в объекте моей любви».

Поэтому парадокс любви заключается в свободном выборе того, что уже выбрано за меня, но чем-то имеющим ко мне отношение (мои фантазмы, моя личная история). Это как раз и есть парадигма выбора, в т.ч. и потому что выбор возникает лишь ретроспективно. Ситуация принятия решения «здесь и сейчас» чаще всего оказывается не самим моментом выбора, а его прояснением или отыгрыванием. Склонные к рефлексии люди особенно хорошо замечают этот момент: в ситуации, когда нужно решиться на что-то, основная задача состоит не в рациональном взвешивании альтернатив, а в том, чтобы понять к какому варианту ты уже склоняешься (при этом для одних важно объяснить себе почему, другим – нет), или даже в том, чтобы принять свой уже состоявшийся выбор предпочтений.

Принудительный выбор – это тоже выбор, причем в некотором смысле более этичный. Невозможность выбрать достойный вариант и есть живой вызов сохранить в себе субъекта. Этика – это очень часто эксцесс всякой морали, потому как привычное следование морали не выявляет никакого поступка, и никакого субъекта. Принуждение, идущее от Другого, порой становится уникальным шансом раскрыть глаза на себя. Собственно в любом выборе есть элемент принудительности: поскольку выбор возникает как рамка, накладываемая на реальность, то он всегда ограничивает. Выбор между хорошим и очень хорошим также бессмыслен (для субъекта, но не для его интересов или выгод) как и выбор между хорошим и плохим. «Хорошее» - это очень часто «не свое», т.е. некое общее мнение (по хорошем, полезном, приятном), которое не может учесть особенность индивидуального желания. Именно поэтому Лакан говорил, что лучший выбор – это часто «ставка на худшее», т.е. выбор того, что с точки зрения «всех» считается наиболее неподходящим.

Кроме того, в конечном счете, мы далеко не всегда знаем, чего мы хотим. Выбор – это не просто возможность, но и искушение. Там, где мы точно знаем, в чем наше желание, выбора нет, сама рамка (это или то) становится излишней. Или как объясняет Лакан: сам выбор – это один из барьеров на пути к наслаждению. Следовательно, выбор самого выбора – это всегда этический жест субъекта не только желающего, но и стремящегося знать свое желание.

Поэтому говоря о выборе нужно говорить не только и не столько о трудности выбора, а о его сложности (complexitivety). К сожалению, психологи и экзистенциалисты в значительной степени затемнили вопрос о выборе своими героическими тирадами о трудности жизненного выбора. Это интересно только как первый подготовительный шаг, поясняющий что выбор столь же труден, сколь и неизбежен. Но при более серьезном разборе вся эта риторика оказывается банальностью в духе «жизнь трудна». И, увы, многие на этом останавливаются.

Представление о выборе как комплексности (т.е. внутренней сложности устройства) позволяет уйти от иллюзии простоты – дескать, выбор дан всем людям, это их свойство. Попытки наделить человека свободой выбора как неким неотъемлемым свойством мне не кажутся продуктивными: это похоже на пририсовывание ему задней ноги. Наличие выбора – скорее констатация последствий, нежели указание на исток явления. Поэтому даже христианский постулат о свободе воли, данной человеку богом, нисколько не удовлетворителен. Практически полезен, но для мысли избыточен (т.е. лишняя сущность, по которой плачет бритва Оккама). На это указывает в том числе тот факт, что в рамках христианской теологии так и не представлено философски убедительного согласования свободы воли с предопределением. Нет его, кстати, и в современной науке о человеке и мозге. И если религия преодолевала подобные тупики догмой и ссылкой на сверхразумное устроение, то наука всякий тупик разрешает редукцией проблемы до выхолощенной схемы.

Однако совершенно невозможно заниматься этикой и ссылаться на выбор, не определив хоть какое-то его понимание. Мой подход к этике строится на том, что в ее основе лежит не свобода или выбор, а поступок. Действительно, все что-то нам дано во внешнем и внутреннем опыте, это то, что поступки случаются. Почему и как? – вопросы более сложные, где любой ответ скорее гипотеза. Разные гипотезы порождают разные трактовки морали, но сама этика нуждается в прочных основаниях. Традиционно таким основанием являются понятия добра и зла. По ряду причин этот подход меня не устраивает. По моим представлениям в центре этики лежит поступок, а вот дальнейшие попытки структурировать пространство этики как раз и порождают такие ментальные конструкции как выбор, мотив, решение, цель, средства, последствия.

Иными словами, поступки происходят, но что их провоцирует (какая финальная причина) выяснить проблематично – это могут быть самые разные факторы: биохимия мозга, структуры мозга, бессознательное и память, адаптивные реакции организма на среду, самосознание, или даже свободный дух. И мне представляется, что никакого окончательного ответа по этому вопросу достигнуть нельзя – это будет либо вера, либо ограниченное неполное знание. Поэтому следует искать «обходной путь», чем мне служит категория «поступок».

Важно обратить внимание на саму постановку проблемы: даже в утверждении, что выбор делает не человек, а некий объективный механизм, идея выбора присутствует. Хоть мы и не знаем причины, мы ретроспективно реконструируем условия предшествующие поступку. Выбор – это одна из рамок для такой реконструкции. Это чисто человеческий жест: жест присвоения того, что имеет ко мне отношение. Логика здесь та же, что и в становлении субъекта: это происходит «во мне», значит, это «делаю я» (притом, что никакого «я» до этого не было нигде). Можно сформулировать своего рода парадокс: человек выбирает «иметь выбор», даже если никаких предпосылок к нему не существует. Выбор – это конструктивная иллюзия, поддерживающая субъекта, его Я.

Реальное наполнение это рамки представляет собой сложную и вероятно неиерархизированую комплексность, т.е. сложную систему взаимодействия разных факторов. Можно сказать, что влияют все или многие факторы, но какой становится определяющим – и следовательно приводит к поступку или нет – неизвестно. Более того, сама эта неопределенность является залогом если не свободы человека, то по крайней мере его уникальной способности не быть себе тождественным. Ведь в действительности человека от биомашины отличает в том числе и то, что он может сам себя удивить своим решением и поступком, может сам себе противоречить. Поломка или сбой не отменяют человека (делая его, например, животным), а напротив, создают его.

Кроме того, сложность выбора заключается и в том, что он часто рекурсивен. Говоря простым языком, человек может не только принимать решение о чем-либо, но и одновременно с этим принимать решение по поводу этого решения. Классический пример: задача разделить множество одинаковых предметов на две группы по какому-либо признаку (оценивая каждый). Обычно люди, обладающие сознанием, не просто тупо сортируют эти предметы, но также сомневаются в том, куда стоит положить тот или иной предмет. Кстати, вопреки интуитивному ожиданию, задача с сортировкой предметов не тяготеет к равномерному распределению. А один автор даже доказывает, что эксперимент на практике дает результат, близкий к Золотой пропорции (1,618…). Подробнее об этом можно прочесть здесь: http://oleg.314159.ru/oleg1.htm (правда автор искренне уверен, что с помощью рекурсии описывает психический процесс, что неверно).

Собственно эта способность к самосознанию делает практически любой выбор потенциально бесконечным (поскольку рекурсия может бесконечно надстраивать новые уровни осмысления). Конечный выбор – это прерывание рекурсии, которое происходит за счет иных факторов (воля, внешнее воздействие и т.п.). Философски это часто описывается так: выбор – это не только реализация одной возможности, но и обращение в небытие бесконечного количества иных возможностей. Не могу не отметить, что такое восприятие свойственно невротику. Невротик часто склонен зависать на одном из выборов, в силу чего, застряв в прошлом, он продолжает терять жизненные возможности, ничего не выбирая (ведь жизнь идет дальше и предлагает новые выборы). Действительно серьезно относиться к выбору – это скорее доверять своим первым побуждениям, а не просчитывать все последствия. Последующая рационализация вполне может оказаться самоцензурой. Однако я предпочитаю видеть в выборе сложное сочетание иллюзий (часто конструктивных) и скрытых причин. Это не делает жизнь легче и проще, но это позволяет как отождествляться со своим выбором, так и иметь возможность растождествиться с ним. Последнее ничуть не менее важно, поскольку верность выбору – это не всегда верность избранному Пути.

Leo

Теория разбитых голов

Эпиграф: «В России поводы становятся причинами...  Буквально, революция это катастрофа. Гегель представил катастрофы в виде осмысленного элемента истории. Русские поняли так: для ускорения развития следует создавать катастрофы, всё ломать и уничтожать».
- Д.Е. Галковский. Бесконечный тупик, фрагмент № 47.


В последнее время я все чаще слышу полные упований ссылки на одну гипотезу (хотя по незнанию, недоразумению или просто для пущей важности ее называют теорией, и чтобы не создавать путаницы я тоже буду ее так называть). Эта теория косвенно связана со стрит-артом, и поэтому стала для меня не безынтересной. Речь идет о теории разбитых окон (ТРО), предложенной Джеймсом Вилсоном и Джорджем Келлингом в 1982 году в качестве модели объяснения причин беспорядка и правонарушений. Это та самая теория, что утверждает, будто если не застеклить разбитое окно, то вскоре нормальные с виду люди начнут бить остальные окна, а затем и морды друг другу.

Проблема здесь в том, что люди склонны бездумно ссылаться на нее, что выводит всякую дискуссию за рамки не только рациональности, но и здравого смысла. Теория разбитых окон приводит лишь яркие примеры высокой эффективности (например, преступность в Нью-Йорке в 70-80 гг.). В случае же когда эта теория не способна ни объяснить, ни помочь на практике вдруг начинают говорить о сложных социальных, культурных и даже цивилизационных процессах – как например, в ситуации с беспорядками в Европе. По моему мнению, она действительно имеет практическое значение (т.е. работает), но по большому счету не точна, что сильно ограничивает ее применение. Увы, на деле, любой возмущенный беспорядком, ссылается на эту теорию как на Слово Божье. И если верить ей, то социально опасными следует признать огромное количество явлений, в т.ч. разных мелочей, а это напоминает паранойю. Для этой теории нет разницы между брошенной бумажкой, несанкционированным курением и стрит-артом – все это нужно запретить. Я с таким подходом не согласен – как в общих предпосылках, так и в подобных частностях (я прежде всего о стрит-арте).

Кроме того, мало кто понимает, что наибольшую привлекательность в ТРО играет ее морализаторский потенциал. В самом деле, большинство ознакомившихся с ней сразу же переходят к моральным выводам, предъявляя их как научно обоснованные. На мой взгляд, большего кретинизма, чем мораль, считающая себя доказанной научно, и придумать невозможно. Это, пожалуй, один из наилучших способов вообще уничтожить моральную сферу. Мораль не нуждается в эмпирических доказательствах, она нуждается в аргументах, апеллирующих к формальным и/или содержательным аспектам поступка (но никак не к внешним условиям поступка). При этом я готов подписаться под большинством этих моральных выводов – например, действительно в поддержании/восстановлении порядка нужно начинать с повседневных мелочей и с себя. Но представление о том, что по каким-то социологическим теориям можно построить адекватное моральное поведение для всех – это опасная утопия. При научной аргументации возникает эффект объективности, который в моральном плане всегда будет приравниваться к справедливости. Проблема же в том, что несправедливость функционально необходима – и для личности, и для социума. Именно несправедливость позволяет пережить негативный опыт (опыт проступка, проигрыша, несовершенства и т.п.). Ведь нормальный индивид может остаться нормальным, если только он может переложить груз неудач на что-то или кого-то, а что делать, если он неудачник объективно (т.е. для всех и для себя)?
В силу этих причин я решил сформулировать несколько критических возражений против теории разбитых окон и аргументов в ее защиту. Для большей понятности этих возражений, я рекомендую прежде прочитать хотя бы простое описание теории здесь.

Критическое возражение № 1.
Теория разбитых окон – прежде всего статистическая теория, она показывает существенную корреляцию между средой/контекстом и нарушением правил, но ничего не может сказать о подлинных причинах. До Гронингенских экспериментов (6 экспериментов, проведенных в 2008 году социологами Гронингенского университета, с целью проверки теории разбитых окон) многие так и рассматривали эту теорию: единственный вывод из нее – это то, что в одних местах правила нарушаются чаще, чем в других, и на это есть причины (какие не ясно). После этих экспериментов на теорию стали ссылаться как на целиком подтвержденную эмпирическую теорию, что, конечно, нонсенс. Теория, которая себя исчерпывающе доказала – это вера или бред (бредящий психотик обычно «на короткой ноге» с Истиной и Законом). Правда, сами авторы считают свою теорию частным случаем закона накопления энтропии. Но простая экспликация физического закона на социальные процессы достойна не столько критики, сколько осмеяния.

Любой, кто хоть немного знаком с идеями Венской школы и постпозитивизма, читая как делались Гронингенские эксперименты, будет плакать (может от смеха, а может и нет). Социологи, ни разу не слышавшие о протокольных предложениях и идеале объективности – это мило, но социологи, проводящие столь примитивные эксперименты – просто финиш. Особенно доставляют формулировки типа «предварительно размалевав стену бессодержательными рисунками» (я понимаю, что у исследователей были более корректные фразы, но это не меняет отношения). Все-таки любопытно, не являются ли эти рисунки, исполненные какими-то лаборантами с целью создать видимость нарушения запрета, неким невербальным посланием окружающим? Я, например, уверен, что в экспрессии линий и форм заключаются эмоциональные и аффективные содержания и даже желания автора, способные индуцировать в других людях схожие состояния. Другой пример непосредственного вмешательства в условия эксперимента мы видим в эксперименте с тележками: предупредительно измазав стоящие на парковке тележки, исследователи тем самым уничтожили возможность к уменьшению энтропии в системе и получили логичный вывод: энтропия увеличится.

Эти эксперименты строятся на крайне сомнительном принципе – дескать, среда определяет поведение. Кажется, даже современный бихейворизм отрекся от подобного безысходного детерминизма, признав, что есть значимые опосредования – в восприятии, в символических кодах, в поведении. Естественно, эксперименты нашли в точности то, что искали: да, среда/контекст определяют поведение большей доли людей (60-80%). Но как недавно отметил Ольшанский, человек – это все-таки не корюшка. Если самцу корюшки показать красный флажок, то он начнет исполнять брачный танец, вне зависимости от условий (голода, температуры воды и т.п.) – простая схема «стимул-реакция». Человеческое поведение опосредовано многими факторами, в т.ч. совершенно иррациональными и противоестественными, и потому условия всегда вторичны. Даже если 100 человек из 100 выбирают одно и то же – это 100 разных выборов. И попытка социологов игнорировать этот факт ведет к созданию либо статистической, либо квази-эмпирической ложной теории.

Критическое возражение № 2.
В самом корректном виде теория разбитых окон и результат Гронингенских экспериментов следует сформулировать так: явления, которые субъекты прочитывают как нарушение правил, повышают шанс на девиантное (нарушающее правила) поведение. И вот тут самая суть в слове «прочитывают». Вообще-то практически не существует самоочевидных явлений, которые точно и для всех значат одно и то же. Не то, что рисунки на стене или мусор, даже гвоздь в ноге – не для каждого дает одинаковую реакцию (кто будет безучастно смотреть как Эпиктет, кто-то получать мазохистское удовольствие, кто-то испытает парадоксальную реакцию и т.д.). И даже тот факт, что  процент нарушающих правила девиантов в разных экспериментах колеблется от 25% до 82% - не натолкнул исследователей ни на одну мысль, ни одну объясняющую гипотезу. Однако эти результаты вообще ставят под вопрос всякую норму (под которой молчаливо подразумевается соблюдение правил): если в определенных условиях отклоняются от нормы 58, 69 или 82%, то девиацией следует считать как раз правильное поведение.

Так как же мы прочитываем сигналы мелких правонарушений? Ответ здесь сугубо индивидуальный. Хотя, конечно, добропорядочные гронингенцы, большую часть которых в детстве мама наругала за рисунки на обоях, улице или других неположенных местах, воспринимают разрисованную стену как «плохую», как «нарушение запрета». В то же время эти люди в массе своей вполне благостно относятся к деятельности, например, каких-нибудь мадоннари или других уличных художников.

С одной стороны, человек действительно подражает другим – это один из важнейших инстинктов, сбои которого довольно редки (в отличие от инстинкта подражания, так называемые инстинкты выживания и продолжения рода – это довольно сложные программы, которые в силу сложности дают сбои много чаще). Отрицать этот аспект нельзя. Но с другой стороны – подражание опосредовано значениями (что плохо, что хорошо, что есть порядок, к чему вообще надо стремиться и т.д.), т.е. явным образом зависит от ценностей и привычек, формирующихся не только за счет простой реакции на среду/контекст.

Критическое возражение № 3.
Помимо того, что человек символическое существо, он также существо прагматичное. Для подавляющего большинства наших поступков в обычной жизни решающим фактором является личная выгода при малых рисках (речь идет о самом широком понимании выгоды). В связи с этим следует критично оценить и пример нью-йоркского метро (один из наиболее частых доводов в пользу теории разбитых окон). В самом деле, в 70-80-е годы вагоны метро Нью-Йорка были сильно изрисованы, и там довольно часто происходили серьезные преступления. Но ведь в эти годы в метро не было ни копов, ни какой-нибудь серьезной внутренней службы безопасности, ни камер, ни тревожных кнопок. Так может их отсутствие вело к рисункам и серьезным преступлениям, а не чьи-то граффити провоцировали грабежи и нападения? Даже интересно, как много было задержано преступников с маркером или баллоном в кармане? Не нужно забывать, что в этот период так называемая «рейганомика» привела к серьезному сокращению расходов на социально значимые функции государства (бюджет метрополитена был сильно урезан, что отразилось как на штате работников, так и на обслуживании – вывозе мусора, дератизации, освещении и отоплении и т.п.) и к росту бедности, что в крупных городах довольно быстро приводит к увеличению преступности. Так что чудо, которое якобы совершили «борец с граффити» Дэвид Ганн и «ловец безбилетников» Уильям Браттон – это во многом умелый пиар (на фоне повышения бюджетов метро и эффективного управления). Кроме того, современные исследования показывают, что у спада преступности в Нью-Йорке было как минимум два более серьезных фактора, нежели борьба с граффити, безбилетниками и сквозняками: демографическая динамика и социальная политика. На деле жесткая борьба с мелкими правонарушениями не всегда дает сильный эффект (фактически, всего два ярких примера – Нью-Йорк и современный Сингапур). В то время как вылизанные до блеска улицы европейских городов отнюдь не спасают от насилия мигрантов и социальных низов.

Более того, попытка свести все к четким правилам и регламентам скорее говорит о том, что энтропия в обществе уже накоплена и в той или иной форме проявится. Ведь помимо закона должен работать общественный контроль. Именно общественная оценка определенного поведения должна создать водораздел между потенциально опасным нарушением и несанкционированной деятельностью. Так, например, курить у бензоколонки или в метро – чревато серьезной угрозой, и окружающие должны вмешиваться, в то время как курение в подъзде или в своей машине – хотя может быть нарушением, но не требует реакции общества. В Европе, кстати, долгое время были чистые вагоны метро, поскольку просто не принято рисовать там (и я думаю, окружающие вполне могли одернуть такого «художника»). Однако теперь европейцы боятся какой-либо конфронтации с нарушителями (вряд ли француз сделает замечание группе арабов в метро, даже если оно оправдано) и предпочитают вызывать полицию. И это значит лишь то, что общество там переживает серьезный кризис.

Критическое возражение № 4.
Несмотря на то, что я считаю эту теорию скорее полезной, чем нет, по моему глубокому убеждению, ее нельзя использовать, не понимая всей ее ограниченности и неминуемой кривизны слишком простой трактовки. Чтобы увидеть всю неоднозначность теории можно рассмотреть несколько доведенных до логического конца выводов из нее.

Во-первых, данная теория видит только один путь развития – от мелких правонарушений к крупным, т.е. мы либо занимаемся профилактикой и сдерживанием, либо несемся в адский ад. И таким образом, всякое конкретное тяжкое преступление может быть редуцировано к (кем-то иным) брошенному окурку или разбитому окну. Это не отменяет личного мотива, но заставляет серьезно пересмотреть соотношение внутренних и внешних факторов. И я даже готов согласиться, что для определенной доли людей внешние надындивидуальные факторы будут превалировать над внутренними индивидуальными. Проблема в том, что теория не видит разницы между нарушением правила (что бывает как по незнанию, так и в силу преобладания выгоды над санкцией) и преступлением, нарушением закона. Может в юридической практике между ними сложно провести грань (честно говоря, я не специалист), то в психоаналитической перспективе – между ними пропасть. Преступник – это сложивший паттерн поведения, который будет повторяться – может в мелких, а может и в серьезных правонарушениях, т.е. этот человек просто не умеет поступать иначе (т.к. не имеет внутреннего запрета). В то время как нарушение правила – может быть привычкой или реализацией желания, в т.ч. в виде вины, но всегда обусловлено отношением к внутреннему запрету (который реален для субъекта).

Во-вторых, данная теория не может в принципе объяснить, что считать энтропией в социуме, тем более что это вопрос интерпретации, а не объективных реалий. В самом деле, если брошенная бумажка – это не только мусор, но и задающее контекст сообщение (или хотя бы простой сигнал) типа «здесь мусорят», «здесь нарушают запрет, значит можно» и т.д., то это ведь как раз уменьшение энтропии. Возникновение нового смысла, новых сообщений – это негэнтропийные процессы, т.е. род самоорганизации; да и вообще любое действие – это нарушение застоя системы (так что бросание бумажек – это культурная деятельность, поддерживающая общество, а не разрушающая). Если же все-таки считать всякое нарушение правил энтропийным процессом, разрушающим порядок и структуру, то тогда не понятно как вообще существуют социумы. Они все должны деградировать, без какой-либо надежды на развитие. И кстати, возникает резонный вопрос: как может функционировать общество, не нарушающее правил, т.е. лишенное поддержки желания в законе и его нарушении?

В-третьих, в данной теории нет никакого пояснения или даже рабочей гипотезы о том, каков механизм воздействия контекста на поведение. Однако если эксплицировать предпосылки рассуждения, то выходит, что оценка контекста происходит нерефлексивно, скорее всего, бессознательно, а поведение меняется постепенно (чем дольше воздействие, тем сильнее эффект). С тем, что мы воспринимаем окружающие реалии большей частью бессознательно, я согласен; но что это за бессознательное? Иными словами, на что именно реагирует наше восприятие (на что оно реагирует – косвенный ответ на вопрос как оно устроено) – движимо ли оно инстинктами и естественными маркерами (цвет, запах, форма), или сигналами, или означающими, или, наконец, какими-то символами и архетипами? Вызывает сомнение также и вторая половина утверждения: сознание дискретно и большинство изменений фиксируются моментально и необратимо.

Каждый, кто задумывался об изменениях в поведении, знает, что только осознанное поведение, преодолевающее (или формирующее другую) привычку складывается постепенно. Но большая часть решений и побуждений возникают резко, причем не всегда согласно каким-то внешним условиям. Так что объяснение нарастанию беспорядка эта теория дать не может, т.к. не способна ответить на простой детский вопрос: «Почему мелкий беспорядок (мусор, битые окна, матерные надписи и т.п.) большинство людей ориентирует к нарушению других правил, но некоторых все же мотивирует не только соблюдать правила, но и восстанавливать порядок?». И сдается мне, что социологам для ответа на столь простой для здравого смысла вопрос, придется серьезно пересмотреть собственные основания – а они, похоже, к этому не способны.


Так и получается, что для разного рода специалистов от социальных наук битые окна и головы – это нормально, простой факт, легко объяснимый их никчемными теориями, а вот нравственное и ответственное поведение – это неудобное исключение, портящее стройность их теорий. И потому не удивительно, что раз за разом, анализируя социальную ситуацию, мы обнаруживаем, что она ухудшилась. Мне кажется, за любые негативные социальные ситуации ответственность несут в том числе и те, кто эту ситуацию описывает. Их скепсис, пессимизм, зацикленность на фактах и данностях, неспособность к воображению, к измерению утопии – все это делает единственно возможным худшее. И отнюдь не какой-то вселенский закон подлости ведет к тому, что любой закон или запрет оборачивается ухудшениями и злоупотреблениями – это следствие наших голов, разбитых никчемными теориями и убогими стереотипами.

P.S.: Незаконный спрей-арт на улицах городов, нарушение запретов на курение и употребление алкоголя в общественных местах, несанкционированное поведение (купание в запрещенных местах, лазанье по канализациям или крышам, хождение или отдых на газоне) и т.д. и т.п. – все это нисколько не угроза общественному порядку. Если это угроза, то значит и обществу, и порядку давно пришел конец, и отдавать почести или жертвы оставшимся на их месте трупам нет никакого смысла. Никакая система запретов не спасет общество, в котором сплошь живут потенциальные преступники (те, кто просто не понимает, почему то или это нельзя). В действительности подобные вещи следует регулировать, разумно ограничивать, но не запрещать драконовскими методами. Потому что одна из подобных мелочей является важным пунктом в чьей-то свободе, в чьем-то удовольствии. Запрет здесь лишь создаст неадекватно большую группу невротиков, стремящихся найти поддержку своего желания в слепом и никому не нужном нарушении. Человек для того чтобы этически развиваться нуждается в праве на проступок, но пространство поступка и проступка лежит по ту сторону официальных запретов.