Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

Leo

Любите ли вы эстетику?

Летом я времени даром не терял. Ну про крайней мере иногда. :) Поэтому я успел написать пару больших и важных для меня текстов. Первый из них посвящен такой философской дисциплине как Эстетика. Я долго ломал голову как построить вводный текст, который и не слишком загружает, и в то же время не является профанацией темы. Мне кажется у меня кое-что получилось, даже я сам остался доволен.

«И звёзды сияли…». Так можно перевести вынесенную в заглавие строку из романса Каварадосси в «Тоске» Пуччини. И это своего рода знак того, о чем я хочу поговорить. Ролан Барт уже использовал эту строку как иероглиф, означающий счастливое и/или душераздирающее воспоминание предмета, жеста, сцены, связанных с любимым человеком. Как мне кажется, говоря об эстетике, мы также вынуждены прибегать к сильным воспоминаниям, в которых помимо самих объектов, присутствовало, словно звёзды на небе, что-то ещё — тот загадочный феномен, благодаря которому речь об эстетике вообще возможна.


Ларс

Несложившийся роман (впечатление от фильма "Лето" Серебренникова).

Сложно не высказаться на тему «Лета» Серебренникова, все-таки я принадлежу к тому поколению, для которого рок был не просто случайным гостем в плейлисте. И еще за пару лет до шумихи, поднявшейся вокруг фильма, я для себя отметил, что песни Майка Науменко стали для меня звучать как-то более актуально (видимо в связи с возрастом). Хотя, конечно, в 90е годы я был верным слушателем Кино, и, наверное, остаюсь им и поныне. В конце концов не меньше, чем школа или вуз, меня сформировали бессонные ночи (лет с 16ти я полуночник), во время которых я слушал преимущественно русский рок.

Этому фильму несложно дать короткую рецензию. «Лето» - плохой фильм. Просто потому что это не цельное произведение, а невразумительное собрание фрагментов разной степени удачности – от замечательных через неплохие и посредственные к удивительно бездарным. Важны ли в таком случае детали? Для кого-то – да, собственно именно эти люди составляют аудиторию возмущенных. Но я бы хотел сказать пару слов не на тему «не трожь святое!», а скорее пояснений для тех, кто настроен что-то понять.

Collapse )
Ларс

Плоды трудов (рецензия на фильм "Одержимость" Шазелла).

Whiplash («Одержимость») на мой вкус – это плохой фильм о хорошей идее.

И прежде всего две вещи в нем, заставляют считать его неудачным.

Первая – это безусловно неверные акценты в финале. Вся соль такой истории в том, что позиция Флетчера лишена однозначности: каждый зритель должен сам решить стоит оно того или нет. Но в финале вам буквально навязывают решение – дескать, вот же, он «создал» нового «Чарли Паркера»! Посланная к черту двусмысленность забрала с собой весь смысл, оставив лишь очередной мусор про самореализацию в духе «всё правильно сделал». Никто ведь не приучен думать, что после нескольких минут славы Эндрю отправится в забытье (нет, фильмы о самореализации нам говорят, что дальше у него только слава и признание). Реальность, однако, показывает, что даже успешные пути таланта намного более тернисты, чем путь, на котором единственными препятствиями оказываются подколки и моральные издевательства учителя.
_AJGwsXCUUw.jpg

Вторая вещь, также оставляющая привкус крайне слабого понимания автором сути происходящего – это эволюция героя. Я не верю в становление таланта, которое отражается лишь в игре на сцене. И даже в начале фильма есть буквальный эпизод: парень получает приглашение в оркестр, верит в себя и идет знакомиться с девушкой. Видим ли мы что-то подобное в конце? Он обнаруживает свою правоту? Оказывается способен признаться Флетчеру в том, что это он его сдал? Ломает его игру? Нет, он продолжает играть по чужим правилам. Единственное действие, которое хоть как-то делает его взрослым – это отказ вернуться под крыло мамочки (в роли которой его отец). В виду всего произошедшего этой сепарации слишком мало, чтобы считать становление состоявшимся.

Что же касается самого построения фильма, то похвалить можно только работу оператора и монтажера. В простеньком сценарии на короткометражку такое обилие deus ex machina (первая встреча, пропажа папки, авария, немотивированное расставание с девушкой), что становится понятно – никакой логики характеров и драматургии автор создать не умеет. Мотивация провисает, поэтому даже такой «нереалистичный фильм» как «Черный Лебедь» смотрится как правдивая «производственная драма», а «Одержимость» - нет.
С режиссурой тоже швах. Попытки показать творчество и работу над собой получились слишком шаблонными. Да и в общем сюжет не особо позволял: ведь это по большому счету история о виртуозах (о хорошо дрессированных исполнителях), а не о творцах и талантах. Я понимаю, сложно придумать что-то новое, но лучше попытаться, чем в который раз предъявлять литры пота на лице и на тарелках. Симмонз сыграл хорошо, в полную силу, но на мой взгляд Оскара взял скорее по сумме заслуг (другие номинанты 2015 года - Руффало в «Охотнике на лис» и Нортон в «Бёрдмене» выдали куда как более интересные актерские работы). Майлз Теллер – никакой, ну разве что хорошо держится за барабанами. И еще парень на удивление хреново играет гордость.


Возможно фанаты джаза сумеют оценить работу со звуком в фильме. Воздержусь от комментариев, поскольку слушаю только блюзы. Сам джаз я считаю музыкой слишком искусственной, в которой техника вытесняет аффективность. Поэтому все претензии на оригинальность и творческое начало в джазе я пропускаю мимо ушей (после прочтения критики Т.Адорно в адрес этого стиля).

И на этом фоне я все же думаю, что из ключевой идеи Флетчера можно было сделать что-то более интересное, чем историю успеха ученика пермского джазового техникума.
Я думаю, что именно сегодня как никогда важен вопрос о дисциплине и настойчивости в обучении. Педоцентрический подход в современной педагогике приводит к тому, что вместе с формализмом и строгостью из обучения уходят качество и объективность. Мадам Чуа (автор метода «китайская мама») на таком фоне производит фурор. А традиционные гимназии и колледжи представляются конвейерами и мясорубками – прямо как в клипе Пинк Флойд. Все эти бесконечные виктимизирующие попытки не обидеть и не переутомить учащегося давно уже проникли и в академическую среду. Нынешняя система образования говорит каждому «Да, ладно, ты ни черта не делаешь и не стараешься, но ты – молодец». Вот вам чарующий пример абсурда: в отечественной пятибалльной системе в ходу, как известно, только три оценки. И в общем, в такой ситуации каждый, кто радеет за свое дело, однажды подумывает взять палку и крепкое словцо на вооружение.

И вот тут давайте вновь вернемся к одному из героев фильма. Я бы не спешил с оправданием Флетчера, даже несмотря на радужный финал. То, что он придумал себе миссию, еще не значит, что он не садист (вполне вероятно даже не осознающий этого), который наслаждается своей методой. Вообще в его выборе есть что-то патологически нечувствительное: он не просто ставит себе цель вырастить нового «гения от джаза», но он также абсолютно негибок в способах достижения цели. В качестве парадигмы он выбирает явно не самый удачный жизненный пример (и тупо считает, что, по-обезьяньи повторяя его, получит схожий результат). Чарли Паркер был неудачником, который упускает блестящие возможности, клянчит деньги на наркоту и закладывает свой сакс барыгам. Ни друзья, ни «жена», ни заботившаяся о нем патронесса не смогли переубедить его жить ради музыки, а не ради веществ (по всей видимости и среди них он продолжал ощущать себя одиноким). Умерев в 34 года, Чарли здорово удивил патологоанатома, который квалифицировал его труп как тело мужчины 50-60 лет с обширным циррозом. Если уже Флетчер столь буквально воспроизводил очищающие страдания у своих учеников, то чего уже мелочится – подсаживал бы их сразу на героин.


Я постоянно сталкиваюсь с подобной проблемой. Четыре года бакалавриата – это не такой уж большой срок, чтобы студент-гуманитарий научился писать тексты, читать тексты и анализировать тексты. И особенно сложно требовать от учащихся, когда основная масса педагогов предпочитает не усложнять себе и другим жизнь. Меж тем, вуз – это время, когда молодому человеку пора примерить на себя и самоощущение взрослого человека, и чужой взгляд на себя как на взрослого. Очень сложно вырастить в себе это самоощущение, если окружающие продолжают «спрашивать как с маленького». Так, что требовательность педагога – это не только вопрос качества образования или развития таланта, но и вопрос того, что за люди выходят в жизнь с дипломом. И вот именно здесь – в это понимании необходимости жесткости – и заключается своего рода искушение. Очень легко отсюда перейти к патриархальным фантазиям и господскому дискурсу: дескать, высокие требования и есть тот фильтр, который отделяет лучший от посредственных, а посредственных от худших.

Но я выбираю другой путь: инспирировать и поддерживать желание, а не выжимать из ученика то, что нужно мне. В конечном счете, я не знаю, что нужно другому субъекту, и потому не вправе навязывать ему какое угодно благо. Хотя бы на время выступить в качестве союзника желания другого – это уже достижение. А требовать с себя или нет – это решение, которое примет тот, кто уже захотел. Поэтому вновь повторю одну простую идею: передача знаний – наименьшая часть любого процесса обучения, а наибольшая (и по значимости, и по объему) – это выстраивание отношений, в котором человек загорится желанием, найдет в себе что-то, что ответит на обращенные к нему призывы Просвещения. А на этой основе можно уже и муштровать свое тело (не боясь стать заложником «окей-плато»).

Увы, как я уже сказал, ничего подобного вы в этом фильме не найдете. В ней лишь дурная режиссура по бездарному сценарию человека, который изживал в тексте свои инфантильные страхи перед преподавателем. Но бояться не надо, надо – работать. Вот тогда приходят страсть и одержимость.
Ларс

Маленькие трагедии (рецензия на "Рыцарь кубков" Терренса Малика).

«Рыцарь кубков» вызывает противоречивые чувства, как в общем и прежние фильмы Малика. С одной стороны, тягомотина страшная, а с другой - совсем не жалко потраченного на него времени. Возможно, потому что я чуть-чуть знаком с толкованием арканов Таро - и мне было просто интересно наблюдать как Малик вписывает в свой фильм образы и фигуры этого толкования.

В самом простом толковании рыцарь кубков символизирует чувствительного и романтичного юношу. Он идеалист, который может стать самобытной личностью, творцом или мастером какого-то дела, очень важного для людей. И в то же время это человек пассивный и впечатлительный, поэтому окружающие люди или его собственные фантазии часто уводят его от поставленных целей, откладывая исполнение самого важного на смутное «завтра». В перевернутом положении эта карта может означать разбитое сердце, вероломство и обман, незрелость и бегство от проблем, нереалистичность и обман чужих надежд, проблемы с братом, другом или вестником. То есть в фильме есть очень оригинальный вариант использования приёма предварения. И в итоге многие элементы даны, хотя и намёками: например, развод с женой из-за незрелости, напряженные отношения с братом и т.д.


Именно такого лирического героя мы и видим на экране. Чем-то он близок мне, чем-то совсем нет. Вопрос, однако, не в том, каковы герой и его история. В отношении «Рыцаря кубков» можно говорить только о способе подачи героя и истории. И насчет этого, я выскажусь вполне четко: фильмы Малика - это определенного сорта мазохизм. Два часа родных и близких переживаний, выраженных самым кривым, пафосным и неуместным языком. Закадровый текст – верх пошлости, сюжетное наполнение – ни малейшей попытки выдумать что-то новое, лишь миллионный перепев «невыносимой легкости бытия». Но даже на таком материале Бейлу попросту нечего играть.

Я в общем не делаю секрета из того, что фильм посмотрел прежде всего из-за Кристиана Бейла, а потому имею дополнительную претензию к режиссеру. Не знаю, как вам, но, по-моему, это свинство, когда хорошим актерам попросту не дали шанса. Спина, оборот в три четверти, проход на несколько десятков секунд, задумчивый взгляд – это всё, что потребовалось от таких величин как Бейл, Бланшет, Портман. На ум здесь приходит только картинка, которой один из пользователей интернета коротко и ёмко обозначил своё отношение к поздним работам Малика:


В защиту режиссера можно сказать, что в фильме очень много телесной красоты и природной, да и монтаж по-своему поэтичен. Подобные вещи иногда очень хорошо консонируют с настроением. Однако в этом и исток проблемы. Экзистенциальные искания богатенького бонвивана почему-то не захватывают. Может потому, что большинство из нас не живет в мире, где у всех модельная внешность, хороший костюм и круглосуточные тусовки на виллах? У героя даже нет имени. И я не думаю, что это помогает отождествить себя с ним.

На деле же ключом к пониманию этой истории служит не только символика карт Таро, но и выбранная музыка. Минимализм Пярта, импрессионизм Дебюсси, Корелли, Бетховен и конечно, Григ. Этот выбор говорит о многом.

Во-первых, минимализм – это не просто музыка с определенным настроением. В основе стиля (и у Арво Пярта, и Филиппа Гласса, Терри Райли, Мортона Фельдмана и других) лежит особая техника музыкальной композиции – репетитивность, в которой и заключена определенная философия мира и времени. Для минималиста элементы тождественны целому, а границы начала и конца – условны. В этой концепции происходит отказ от линейного и прогрессивного восприятия времени. Онтологическое и психологическое время приравнены друг к другу, поэтому многие минималисты пытаются услышать за структурой то, что является основной любого звука – пустоту или «ничто». Отсюда не сложно догадаться, что минимализм и постминимализм максимально импонируют идеям нью-эйдж, с которыми носится и Терренс Малик. Иными словами, ничего нового в идейно-философском плане по сравнению с «Древом жизни» здесь не будет: циклическое время и трансценденция к богу.


Во-вторых, очень необычно использование фрагментов из Эдварда Грига, но оно как раз подсказывает очень яркий аналог истории. Намек дан прямо через музыкальную ассоциацию героини Бланшет с Сольвейг.
Рыцаря кубков можно рассматривать как современного Пер Гюнта, который мечется по свету в поисках себя. И повторяющаяся тема почти всех монологов: «Хотел/а бы я начать с начала» - созвучна сюжету. На эти сожаления, правда, так и хочется ответить: «Ну уж нет, как Пер Гюнт, вы никем так и не стали, промотали свою жизнь (примеряя на себя чужие роли), а потому души ваши будут отправлены на переплавку в обычные пуговицы. Адью!».

В конечном счете из общего закадрового бубнежа выделяется лишь одна глубокая фраза: «Твои мысли - это театр». И говорит ее стриптизерша. Все остальное - по большей части безответственная и абстрактная болтовня о том, что «любовь - путь к богу». Да или нет - какая разница, если в этих словах нет способа отличить ложь от истины?

Ну и итог-то какой? К чему стремиться? К домику с бассейном, где плещется молодая голая блондинка? А, ну так сразу бы и сказали. А-то нью-эйдж, короли и сыновья, жемчужины какие-то. Видимо не случайно на многих постерах карта рыцаря перевернута. В Таро это может означать жизненный совет «пора снять розовые очки». Нам всем – пожалуй. Но и Малику в том числе.
фон Триер

Лето, меланхолия, Morphine.

      Есть такой жанр – писать, когда все откровенно достало. В моем случае – это гонзо с тэглайном «утехи и дни». Правда, утехи смехотворны, а дни конкретно не совпадают со световыми. На самом деле, я сам не знаю, о чем я хочу написать – о себе, о музыке или о мыслях, приходящих после полуночи.

  Этим ужасным летом все чаще хочется упороться. Не ради того, чтобы не ощущать мир, а чтобы легко и непринужденно изрекать неприятные истины. Самому себе. Тем более, что период отпусков сделал большинство абонентов недоступными. Идеальный саундтрек к этому состоянию – голос и гитара Сэндмена из Morphine. Даже сакс не нужен – его и так в жизни хватает. Вот человек, которому для выражения любого аффекта было достаточно двух струн на басухе. Так и я, перебираю словно две струны – дни и ночи. День звучит тягостно, немного нервно, порой неровно с нежданными перепадами. Вибрация ночи чуть ниже, медленнее, с тембральной окраской, присущей бессловесной тоске. И я словно большой палец слэпера бьюсь о них, чтобы извлекать звенящую ноту меланхолии.

Collapse )
фон Триер

Меланхолия в басовом ключе.

      Я никогда не был в Бристоле, но этот город мне дважды родной. Мне по-особому близки два его порождения -  Бэнкси и музыка трип-хоп. Последняя и есть предмет моей речи сегодня.
      Эту музыку я иногда называю бристольским депрессняком, можно услышать и другие именования – Bristol sound, Bristol wave, chemical beats и т.д. Мне не очень нравится название «трип-хоп», потому что там нет ни «трип», ни «хоп», там есть атмосфера мрачных и тяжелых мыслей, но другие изобретать уже поздно. К этому стилю я отношу в первую очередь бристольскую плеяду: Massive Attack, Portishead, Tricky и частично Kosheen. Во-вторых, это еще несколько британцев и скандинавов (Lamb, Recoil, Blue Foundation, Flunk, Morcheeba, Worm Is Green, а также бельгийцы из Hooverphonic), многие из которых выпустили всего по одному альбому в духе Bristol sound и затем ушли в других направлениях. Также очень близки по настроению (но чуть мягче в звучании) несколько легенд дрим-попа: Cocteau Twins, Blonde Redhead, Laika.


      Трип-хоп часто описывают как депрессивную музыку из-за сочетания минора с электронным звуком. Но на самом деле, чтобы описать эту музыку необходимо забыть ущербное слово «депрессия» и вернуться в классическую эпоху, где первые психиатры жадно исследовали феномен меланхолии. В каждой душе есть свой Сент-Полз, Уайтчепел или Сохо – район, в котором переплетаются отчаяние и кирпичная нищета бедняков 17 века, похоть притонов и паранойя ночных переулков, где рыщет Джек Потрошители, агрессия и дисфория подворотен, где толкают крэк и сбывают ворованное. Многие никогда не заходят в эту точку внутренней империи, но другие либо живут прямо там, либо обретаются по соседству.
      Наши душевные качества, наши раны и изъяны заслуживают мифопоэтического языка, а не сухой и по-викториански стыдливой терминологии естественных наук. В конечном счете в обладании психикой не так уж много естественного. Чтобы жить нужна речь, которая оправдывает и обвиняет, лечит и бередит, а описания – удел тех, у кого «уже прошло». Изображение меланхолии 17-18 века, родившееся на стыке поисков научного пытливого глаза и еще филологически чуткого уха – вот то, что способно описать истинный дух музыки, родившейся в Бристоле. Конечно, можно еще раз повторить все очевидности о том, что Бристоль – город бедный на солнечные дни, но богатый различными проявлениями человеческой фауны. Однако на мой взгляд весь этот географический и культурный детерминизм способен объяснить лишь откуда взялись кубики, из которых однажды было собрано веское слово. Все-таки ни один из музыкальных предшественников трип-хопа даже рядом не стоял по настроению с той концентрированной хандрой, что воплощена в нем.


      Депрессивные люди живут повсюду, но впавший в это состояние ямаец или электронщик вряд ли станут записывать трип-хоп композиции, вряд ли они окажутся вообще хоть сколько-нибудь продуктивными. Это одна из причин, почему я продолжаю настаивать на том, что депрессия и меланхолия не одно и то же. Депрессия – это физиология и гормоны; ее симптоматика – ангедония и апатия. Меланхолия же – сложнейшая организация, затрагивающая едва ли не все черты характера. Меланхолия не только сопровождается усилением чувствительности и рефлексии, но и создает свой особенный тон мировосприятия. Меланхолик настолько «не от мира сего», что способен вынести реализацию своих фантазий и кошмаров. Ждать от психологов, запихнувших меланхолию в депрессию, помощи в столь сложных материях не приходится. Секта свидетелей МКБ-10 мечтает скорее о том, чтобы депрессия однажды растворилась в бессвязных статистических признаках. Поэтому обычный психолог о депрессии знает столько же, сколько мальчик из интеллигентской семьи о свинчатке – это либо сведения, подчерпнутые из книг, либо стремительная и травматичная встреча в реальности, которая тоже не добавляет особого понимания.

     Как многие знают, это именование означает «черную желчь», но его можно перевести и как «мрачный/темный гнев» (второе значение древнегреческого «холэ»). Слово «меланхолия» я использую в двух смыслах. Во-первых, в смысле хандра, мрачная форма грусти, нечто весьма чувственное и одновременно подавленное. И в этом случае ее можно назвать и «депрессняком». Во-вторых, меланхолия – это особый тип характера, непохожий на чушь о темпераментах и слабом типе нервной системы. Меланхолик – это натура, которая может скрываться за разными масками: от гедониста, сладострастника и либертена до аскета-теоретика, отчужденного ироника или даже анахорета. Я предпочитаю дистанцию к термину «депрессия», потому что он либо беден, либо наоборот чрезвычайно широк. Поэтому трип-хоп нельзя описать через производные от «депрессии». Главный аффект этой музыки – нечто далекое от апатичной или отупляющей до полной ангедонии депрессии. Меланхолику известны гнев и агрессия (хотя чаще всего сублимируемые), он по-своему романтичен, но не чужд соблазна, и конечно же его грусть только и делает что выражает себя (в то время как феноменология депрессии чрезвычайно бедна).


      В чем же особенность этого стиля музыки? К основным элементам стиля трип-хоп обычно относят три составляющих.
      Во-первых, это сэмплы и скретчи. Причем по звучанию это простейший луп (ритмически зацикленный сэмпл), отсылающий скорее к хип-хопу, нежели электронной музыке 80-90х. Первые альбомы Massive Attack – это набор элементарных бит-сэмплов (барабаны, перкуссии) плюс клавиши, а Portishead активно использовали нарезки сэмплов из шпионских фильмов 50-60х годов.
      Во-вторых, медленная и густая ритм-линия, во многом заимствованная из ямайского даба. Наверное, данная деталь более всего отличала трип-хоп от других стилей, т.к. в 90-е в моде был бодрый и агрессивный ритм для шевеления телом (хоть в попсе, хоть в роке и хип-хопе). Маниакальный тон идеально совпадал и с официальной квази-идеологией конкурирующих яппи, и с контркультурным протестом. Меланхолии остались маргиналии.
      В-третьих, совершенно непривычный для двух предыдущих элементов вокал. Трип-хоп сочетал блюзовый вокал (женский) с необычной манерой речитатива. Tricky и Massive Attack превратили речитатив в глухой, напоминающий шепот на ухо, почти лишенный выраженной ритмики и артикуляции звук. Также широко использовался кантиленный стиль пения, вплетающий в себя различные этнические напевы и ритмы.
  При тщательном анализе можно найти десятки других заимствований: джаз, рок, дрим-поп, соул, меланхоличный фолк, рэгги, кантри, разного рода эмбиенты и психоделики. Но в общем это не так уж важно. Более значимо то, что бристольцы оказались очень хороши в монтаже, главной целью которого стало создание эмоций и атмосферы. Так что любые средства оказались подходящими – хоть прямолинейно-первобытные как голос и даб, хоть сложнейшие коктейли из сэмплов и заимствований. Поэтому можно сказать, что внешние элементы стиля оказываются ценны лишь для закрепления модного лейбла «трип-хоп», что отражается в основном на продажах. Настоящие пионеры стиля доходчиво показали, что любая фича годится до тех пор, пока не исчерпает себя или надоест. Например, скретчи: да, они действительно, добавляли обаяния ранним альбомам Portishead, но впоследствии их легко выкинули без всяких издержек и потерь. Осталось главное – атмосфера, влажная и холодная как нос кота.
   

      С этой музыкой у меня связан незабываемый эпизод в жизни. Мне было, наверное, 21-22 года. В тот день я окончательно рассорился со своей пассией. Как воздух нужно было одиночество и время пережить это без посторонних взглядов. Единственное место для этого было у друга, в комнате которого можно было зависать даже если его нет дома. Почти случайным образом на его компьютере я запустил музыку из безымянной папки со скопированным граббером аудиодиском. Это был второй альбом Portishead. Причем из-за автоматического именования первыми я услышал треки 10 и 11 (Elysium и Western Eyes). Это нельзя назвать музыкой в тему. Я был в тему музыке. Первая фраза была как выстрел навылет. Фраза и поныне звучит как откровение для той части меня, что продолжает цепляться за наивные верования: No one has said what the truth should be. And no one decided that I'd feel this way («Никто не сказал в чем заключается правда. И никто не решал, что я буду чувствовать себя именно так»). Напоминание о том, что никакой всесильный Другой не стоит за происходящим в моей жизни, потому что он тоже обладает нехваткой. Еще минуту назад я был растерян, опечален, несчастлив. И вдруг плюс ко всему этому я почувствовал сильнейшее наслаждение. Я лежал в темной комнате и хотел, чтобы мое кристально чистое страдание под голос Бет Гиббонс длилось и длилось. Я с трудом вспомню имя и чувства к той девушке, но этот эпизод я помню, как самого себя. Потому что это собственно и была встреча с собой. Это не музыка одиночества, это музыка исключения, в котором есть место не только пустоте, но и торжеству быть исключительным.

      Возможно поэтому Bristol sound для меня не какое-то нытье, в котором депрессивный обнаруживает себя неуслышанным другими. Для меня это музыка запредельной амбивалентности страдания/наслаждения, музыка человека, способного выстраивать собственные смыслы и дистанции к творящейся вокруг херне. Чтобы любить этот стиль нужно где-то внутри себя носить вечную осень, ведь мир меланхолии влажен, тяжел и холоден.
    В свое время между учеными развернулась целая дискуссия о качествах, что передаются от гуморов телесным флюидам и умным духам. По поводу черноты, тяжести и холода было достигнуто согласие, а вот вопрос о сухости/влажности оказался чрезвычайно спорным. Как отмечает Кен Перлоу вплоть о 16 века представления о меланхолии находятся под безраздельным влиянием системы Гиппократа-Галена, приписывавшего черной желчи качества холода и сухости (поскольку холод + влага дают водянистый гумор – флегму). Согласно Фернелю меланхолический гумор родствен Земле и Осени и представляет собой сок, «плотный по консистенции, по составу же своему холодный и сухой». Как повествует Апология от монсеньора Дюнкана, «своей холодностью он сокращает количество духов; своей сухостью он придает им способность долго сохранять сильное, упорное воображение; а своей чернотой он лишает их природной светозарности и тонкости». С этим категорически не согласны Вилизий и Роберт Бёртон (автор 900-страничной «Анатомии меланхолии»). Для Вилизия сухость – качество, способствующее быстрому воспламенению, а это характерно бреду и мании, в то время как меланхолия – суть «безумие, протекающее без горячки и приступов буйства и сопровождаемое страхом и грустью». Именно поэтому он считает, что духи при меланхолии набухают от влаги, тяжелеют и уподобляются не столько чистому свету, сколько темному химическому пару. Природа этого пара скорее кислотная, нежели сернистая или спиртовая. Постепенно именно эта точка зрения восторжествует, но ненадолго. Новейшее время спишет меланхолию в ящик устаревших понятий, чтобы лукаво мириться с некоторыми ее симптомами (сиротливо избегая прочих).

olio001391_616px.jpg

      Этот экскурс мне понадобился лишь для того, чтобы констатировать простую вещь: как бы мы ни пытались описывать трип-хоп, мы рано или поздно придем к перечислению всех тех качеств, что уже приписаны меланхолии. Посудите сами, метафора кислотного темного пара – едва ли не лучшая находка для схватывания даб-темы в трип-хопе. Точно также обстоит дело и с голосами, ставшими визитной карточкой стиля. Голос Бет Гиббонс (или, например, Лиз Фрейзер в альбоме Mezzanine) – холодный и плотный, словно переполнен тоской. Голоса Трики и Мартины Топли-Бёрд – то спокойно-меланхоличные, то агрессивно-напуганные, темные и влажные настолько, словно ты слышишь каждое мельчайшее причмокивание и скольжение языка во рту при артикуляции сонантов и фрикативов. Голоса Гранта Маршалла и Хораса Энди – сложно-консистентные, сдавленные, слегка безумные, сбивающиеся на высокие ноты, словно грусть наконец разъедает их сдержанность.
Трип-хоп часто сравнивают с блюзом, повторяя наивную чушь о «когда хорошему человеку плохо». Нужно быть очень тугим на ухо, чтобы поверить в такую связь. Начать хотя бы с того, сколь смехотворной звучит в мире трип-хопа мысль о «хороших людях». Блюз – это музыка разбитого сердца, но для слушающего Bristol sound сердце – это просто насос, который гонит по венам густую и черную от меланхолии кровь, отравляя себя капля за каплей. Это музыка разбитого ума, заставляющего страдать сердце.

  Это не музыка борьбы, победы или поражения, это музыка особой тональности – бессмысленной борьбы, пустой победы, ничем не окончившегося поражения. Как будто ты осознал, что ничего не изменится – соврать, промолчать, сказать правду – все едино. Такой взгляд чем-то сродни нуару, поскольку строится не на изображении, а на эффекте переворачивания смысла увиденного. Речь идет о предельно субъективном, а не о мире вокруг, но и о нем вы узнаете многое. Когда вы прикладываете морскую раковину к уху, вы представляете себе, что слышите звук прибоя. Но на деле вы слышите шум собственной крови, которая, однако, действительно родственна прибою своей ритмикой, а по своему происхождению и составу является частицей океана. Тоже самое и в бристольском трип-хопе: вы почти не встретите здесь текстов о социальных проблемах, но, слушая эти субъективные отчеты собственного бытия, мысли о том, что окружающий мир основательно прогнил, появятся сами собой.

    Стиль трип-хоп относится к нетипичным проявлениям современной музыки, поскольку весьма далек от демонстративности. Любая эстрада по сути истерична и рассчитана на внешний эффект. Но есть музыка, которая напоминает скорее обсессивный невроз с параноидальными, доходящими до бреда навязчивыми мыслями. Общий настрой – трагизм без трагедии. Накал драм и страстей стёрт и замылен. Лирический герой страдает не от конфликта, а от «невероятной естественности вещей». Японцы это состояние называют ваби. Ролан Барт однажды написал, что Дзен выделяет четыре вида чувственной нехватки, вызывающей грусть: одиночество (саби), ностальгия (аваре), чувство странности (юген) и печаль, что охватывает меня из-за невероятной естественности вещей (ваби). Бристольская меланхолия – это скорее последние два, в то время как большинство других минорных стилей обращены на первые. То, что переживается тут – содержится во взгляде, а не в мире. Сознание покрывает мир сепией. Подлинная тема трип-хопа неуловима как мгновение, которое пытается ухватить вдохновленная идеями Дзен поэзия хокку.
       Это музыка обрубков и спиленных деревьев. Это музыка рук, хватающих в холодной воде палые листья, словно звезды. Это музыка задолбанного стрессом опасных подворотен белого, живущего в черном районе. Это музыка желания купить пистолет, не отдавая себе полного отчета в том, против кого он будет направлен – может против себя, может других. Это музыка заброшенных увеселительных заведений, где когда-то клубилась жизнь. Это музыка грязного и притягательного борделя, сочетающего старинный стиль и неон.
      Эта музыка – воплощенный анти-дзен. Потому что ни за что она не откажется от своих схваченных наобум дефективных и бесполезных образов и смыслов.

      Собственно, именно таковой представляется жизнь, если позволить себе роскошь отказа от некоторых общественных условностей и индивидуальных упований. Это гребанная жизнь, которая не только радость, но и бремя. Причем, никому не нужное. Все мы ограничены и кастрированы. Ни один человек не составит счастья и полного удовлетворения другого одним фактом своего существования. Даже сам для себя. Каждый человек – хромая обезьяна. И вспоминая об этом, мы переживаем тревогу и ужас, от которых привычно сбегаем кто во что. Однако иногда нам удается взглянуть на это чуть более отстраненно и тогда приходит меланхолия. В конечном счете, меланхолия – это то чувство, которое испытывает человек, когда понимает, что даже звезды на ночном небе существуют лишь для того, чтобы кануть в черноту небытия. И если кто и сберег их, дабы мы могли их увидеть, так это та самая бесконечная тьма, что позволяет им светить. Никто не зарезервировал для нас места на небе, и все же иногда мы вспоминаем, что, как говорил Саган, мы сами и есть звездная пыль.
фон Триер

Весенне-стариковское гонзо (или Несколько слов в защиту безвкусицы).

      В последние месяцы масса людей, возбужденных Тангейзером и оренбургским твёрком, сделались записными поборниками хорошего вкуса. Я, конечно, и сам непрочь отвесить подзатыльник осточертевшим бездарям от постмодернизма, но я не с вами, дорогие снобы. Этот снобизм и причитания о высоком штиле – лишь гиперкомпенсация страха, что кто-то не будет впечатлен вашими (весьма скромными) культурными пожитками. Все то, что заклеймено как дурной вкус и пошлость – на самом деле еще одно место для удовольствия. Работный дом простых людей и прибежище сложных натур.
      Я думаю, что склонность к безвкусице – это не личный выбор, это вопрос случая и биографии. Не все рождаются под звездами, что приводят к Шекспиру и Прокофьеву. Нет нужды объяснять или оправдывать потребление вульгарных поделок, но даже любитель безвкусицы достоин понимания. Ну хотя бы потому что это ты и есть.

      На улице наконец-то весна. Я чувствую ее в голубизне неба, запахах и особом напряжении тела. Такое напряжение сложно спутать с чем-то – это настороженная готовность испытать блаженство от давно знакомой мелодии или возбуждающего голоса. Моя весна звучит как пошлый сборник западных хитов 80х – начала 90х. И это та часть себя, о которой я успел позабыть. Поэтому возвращаясь к этой музыке, я испытываю поистине стариковское наслаждение утраченного. Впрочем, утрачены только обстоятельства, но остался я – та непонятная ерунда, что выкристаллизовалась под вульгарную дискотеку 90х.
      Поэтому мое сегодняшнее гонзо будет больше похоже на несвязное перечисление археолога, чем на этнографический или антропологический очерк. Человек – это руина, построенная на останках прежних строений. Под поздними напластованиями, благодаря которым я слушаю очень разные вещи по стилю, эпохе и характеру, фундаментом легли впечатления от писклявых блондинок, поющих под синтпоп. И как знать, может наслаждаясь колоратурным сопрано Мадо Робен в ариях Скарлатти, я на самом деле ностальгирую по хрупким голосам Yaki-Da. Быт 80-х, конечно, был еще советским: рабочая общага, двор, детский сад – все это тоже оставило свой след в геологии моих убеждений и предпочтений. Но артефакты той затонувшей Атлантиды почти целиком бессознательны, в то время как первые вспышки самосознания пришлись на годы ажиотажа вокруг западной поп-культуры.


      Музыка – это сфера аффектов и смыслов, которые подобно ветру и воде делают свою работу медленно, но верно. И не взирая на культурные и языковые барьеры. Но мне кажется, что произошедшее со мной лучше всего выражает слово «индоктринация». Я не был слушателем, я был неофитом. Наверное, поэтому мне так часто неуютно и странно в этом мире: еще бы, я ведь носитель мировоззрения мира, которого я никогда не знал. Популярная музыка 80х рождена в полном незнании социальных проблем, депрессии и невозможности самореализации. Может поэтому среди популярных групп так много шведов, построивших себе уютненький социализм? Это музыка вымышленного мира яппи-потребителя, каждый из которых топ-менеджер крупной корпорации, раз и навсегда решивший финансовые и личностные проблемы. Эти существа родились в мире рекламы товаров для гигиены и красоты.  О чем они поют?
      По сути это вариации двух тем. Во-первых, это искренние нарциссические оды себе, таких замечательных, красивых и циничных. Вспомните Sweet Dreams от Eurythmics – это, пожалуй, один из последних всполохов яркого и дерзкого цинизма, а не того вялого диффузного суррогата, что постепенно захватывает всех нас. Это кстати, одна из немногих песен, в которой есть еще какой-то смысл (да и то на 3 предложения). Во-вторых, это речи о любви, с которой почти нет проблем, кроме того, что красавцы и красотки иногда непостоянны. Жалостливые ламентации в духе «Don`t hurt me!» и «How about me?» или более настойчивые вроде «Dance with me!» и «Touch me now!» уж слишком напоминают претензии потребителей. Влюбленные здесь не переживают шекспировских драм (точно так же смехотворны конфликты любящих в Голливуде 80-х). Их беспокоит в основном то, что объект влюбленности получает слишком много власти над ними, может быть кем-то уведен или имеет возможность изменять (это не вопрос верности, а вопрос престижа). Это драма продвинутого потребителя, который хорошо осведомлен о цене и характеристиках участников любовного рынка, и в то же время понимает, что без элемента одурачивания в любви ничего не работает. Безусловный хит десятилетия – это история либо о соблазнительнице с кошачьей походкой, либо о мальчике с ангельским лицом, оказавшемся заправским сердцеедом. Причем восторга в этом больше, чем возмущения, а выводы (или упаси боже, мораль) – вовсе отсутствуют.

      В такой ситуации стремительно менялось отношение к тексту и музыке. Клипы стали неотъемлемой частью песен, в т.ч. как способ добавить хоть какой-то содержательности за счет образов и аллюзий. Если на сцене/экране симпатичная половозрелая и весьма раскованная самка, то что тебе еще надо-то? Тут нечего сообщать, кроме самого автора сообщения, поэтому в песнях так много клише (слово «бэйби» здесь употребляют с такой регулярностью, что Битлз и Пресли курят в сторонке), простых напевов, скэтов и вокализов. Любые попытки коснуться неоднозначных или мрачноватых тем на выходе дают запредельный софт, софт-версию самой цензурированной подачи. Только здесь клипмейкеры могли свести сексуальное насилие до грустной заплаканной мордашки, а нищету до стильной прогулки под дождем. Слова из смыслового ряда, вроде sweet, heaven, delight, bliss, rapture и конечно же paradise – здесь употребляются так, словно это не метафоры, а естественное состояние вещей. Кому вообще интересно, что в мире существуют нищета, преступность и твердый шанкр? Где-то на периферии мира, одетого в унисекс, маячат СПИД и наркотики, но большинство воспринимают их наподобие подростковых прыщей. Восьмидесятые воплотили в музыке уверенность в безоблачном завтра, и, хотя в 90-е в чарты начнут пробиваться агрессия рэпа, гнев и дисфория гранджа, эта вера еще долго будет питать поп-музыку, пока она окончательно не превратится в безразличное месиво из гламура и хаотичных заимствований.

      В период, когда Западная культура делала мощный крен в визуальность, я, как и многие из моего поколения, влюблялся, вслушиваясь в шуршащий звук с самопально перезаписанной кассеты. Наверное, я мог уподобить то щемящее чувство столкновению с голосами ангелов, но это было бы крайне неточно. Это было похоже на первую пробу ледяной и сладкой газировки, от которой ломит зубы. Тем более, что одним из знаков эпохи и была та самая газировка. Женские, а порой и просто бесполые голоса, я слушал не ухом, а резонатором своего пубертатного тела. Уже в то время я был ASMR-щиком, еще ничего не зная об этом. Недостаток визуальной составляющей приходилось восполнять извращенными синестезиями. Причем, между моментом, когда я впервые услышал группу Blondie и моментом, когда я увидел ее солистку, прошла целая жизнь (15 лет). Однако это было 100%-ное узнавание, так словно действительно по голосу можно безошибочно определить внешность. В моей жизни, как и почти всякой другой, хватало встреч с Реальным. Не столь важно, что это было: тревоги, угрозы, нападения, унижения, разочарования или увечья, нанесенные мне или мною. Все равно одну из самых сильных травм, на всю жизнь во мне оставил увлекательный и мертвый звук синтезатора.

      Каждое поколение проходит через буераки взросления, но столь разительный контраст я вижу только у своего. Как и другие переходные поколения, поколение 80х ощущает себя «инородным телом». Но в отличие от «потерянного поколения» или хиппи, у нас не было большой войны или идейной революции, у нас была какая-то несуразная бытовуха – петтинг в подъездах, пьяные дискотеки и стремительно растущее социальное неравенство – в общем типичная такая пропасть между мечтой и помойкой. Особенно остро это ощущалось в топологии дискотеки, потому что в других местах была и другая музыка. В России дискотека, на которой звучали послания из далекого «не здесь», представляла собой место, где интоксикация мечтой вызывала серьезные последствия. Точнее, последствия зарождались сами собой буквально в двух шагах от танцпола. Агрессия и фрустрация – вот, что возникало на границе двух несовместимых сред. Перманентные разборки и драки в окрестностях вызывал отнюдь не разгоряченный алкоголем идиотизм, скорее это был способ хоть как-то избыть горечь падения в совсем не радужную реальность. В этом противоречии формировалась какая-то особая схема мироощущения. Обычно процесс взросления представляет собой постройку глубоко эшелонированной обороны вокруг весьма наивных и идеалистических построений детства. Например, для нового поколения таким тщательно оберегаемым идеализмом стал якобы-цинизм из телеящика, утверждающий эгоизм и выгоду. Поколение, родившихся в 80-е, в массе своей изобрело совершенно другой способ: принципиальное двоемирие. Эти миры могут быть разными по масштабам, находиться в войне или согласии, предполагать переходы или тотальный железный занавес, но они существуют одновременно – вместе, но неслияно. И я не могу осуждать тех, кто однажды решил навсегда переехать в одну из локаций, потеряв при этом внутреннюю связность.

      Это не был конфликт между выдумкой и реальностью, потому что и в мире музыки, и в мире повседневности происходило то, что принято называть жизнью. Конечно, блондинки со взлохмаченными и ассиметричными прическами (которых первоначально можно было видеть в основном в журналах вроде Burda-Moden, а не в телевизоре или на постерах) позволяли проживать только очень ограниченный спектр собственных романтических фантазий. А в реальном мире если тебе кричали «Я к тебе обращаюсь», то это были не ребята из Tears for fears, а пацаны, которые собирались обследовать твои запястья на предмет часов и карманы – на наличие мелочи. И говоря «несерьезное преступление» окружающие имели в виду отнюдь не влюбленность, а реальное правонарушение, обошедшееся без жертв. Даже если вы просто открывали отечественный журнал, то видеть это было ничуть не проще, чем пойти на стрелку (в конце 80-х вот так выглядели «Работница», последняя страница «Советского воина»). И проблема была не в том, что вы прирожденный эстет с безупречным вкусом, а в том, что вы уже подсажены на представления, что настоящее где-то еще, в далеком заграничном парадизе. Однако проходит несколько лет, и вы обнаруживаете, что все эти группы, прически, костюмы, слова и звуки – все это запредельная безвкусица. Красота и ужас человеческого существования видимо в том, что это осознание ничего принципиально не меняет, пусть даже ты давно слушаешь бристольский депресняк вперемешку с барочной музыкой.

      Каждый в юности переживает свое существование как открытие неизвестного. Мы глухи к словам и смыслам прежнего поколения. А любой, кто после дней нашей молодости, говорил те же слова о любви и печали – бездушный плагиатор. Я могу лишь бесконечно обнаруживать сходства с ранними впечатлениями, если вообще верить, что я сумел остаться открытым для нового. В конечном счете я все сравниваю отнюдь не с ритмом и звуком, сочиненным ушлыми продюсерами 80-90х. Я сравниваю с теми аналогами прекрасного, что я взрастил в себе, и не важно на какой почве. И если кто-то все еще считает, что так уж принципиально быть разборчивым и высокоэстетичным в выборе переживаний детства и юности, то бросайте свой камень.
Leo

И да будет так.

Я все чаще отмечаю про себя, что о значимых переменах в жизни узнаю прежде всего из восприятия музыки. Думаю, многим это знакомо: еще нет события (а может оно неизвестно или не понято), а что-то говорящее проступает в сильном ощущении от мелодии или текста, в смене переживаний от привычной музыки, в зацикленности на какой-то песне. У меня почти всегда так. Обычно это изменения в самоописании, но иногда это и некие рубежи в жизни.
И вот полтора месяца назад ко мне пришло чувство, которое емко, но все же без желаемой ясности, облекается в слова «молодость прошла» или даже «youth is dead». Именно в этом чувстве я пытаюсь разобраться уже которую неделю.

Многое в этом чувстве мне странно. Все-таки привычно мыслить так: происходит некое событие, которое заставляет что-то осознать, открыть глаза на ушедшее. Но таких событий я не обнаруживаю: мое тело и ум в тонусе, а внешность – если побриться – позволяет сойти за юнца. Ведь оценка со стороны других даже больше значит, чем самоощущение. Ну а в моем случае это обычно оценка в сторону снижения возраста: без щетины мне могут даже попытаться не продать алкоголь, по крайней мере, пока в глаза не посмотрят (видимо в них нет присущей подростку наивности). Я нечасто ощущал себя юным (хотя мне хорошо знакома эта тональность), да и сейчас взрослым себя по-настоящему не ощущаю. Для меня вообще возрастные рубежи значат до смешного мало, если сравнивать с другими людьми. И все-таки я уверен, что не ошибся в определении этого чувства. Тем более что я всегда с пристальным интересом наблюдал за тем, как это чувство или эта мысль переворачивают других.

Чаще всего в оценке подобного рубежа люди идут тремя путями.
Первый путь – это простое установление, что такой-то возраст и есть, например, зрелость. Люди, подобным образом оценивающие свою жизнь, очень мало что чувствуют и понимают. Им достаточно ментального шаблона, в котором «у всех» в 20 лет юность, в 30 с чем-то – кризис среднего возраста, а после 50 – старость. Как ни странно, именно такого типа люди начинают задолго до ключевой даты впадать в тревогу и стенания (иногда «для проформы», но чаще вполне искренне) по поводу грядущего.
Второй путь связан с возрастными изменениями – физиологического и психологического плана. Чаще всего это перемены в структуре желаний и влечений (что по большей части является следствием гормональных трансформаций). Например, многие отмечают, что в юнцах все больше видят детей, а не объекты сексуальной страсти. Кто-то вдруг открывает прелести зрелых дам (если этого не случилось прежде). Кто-то просто констатирует, что сублимация в работе или творчестве становится желаннее простой сексуальной разрядки. Впрочем, иногда именно в этот период люди открывают для себя и разного рода девиации. Я в этом смысле изменения в собственной физиологии начал замечать еще лет с 27ми, но они ни к каким выводам меня не подтолкнули. Скорее всего, по этому пути идут люди, для которых телесность значит гораздо больше в самопонимании, чем для меня.
Третий путь – классическая рефлексия в минорных тонах: от ностальгии и легкого сожаления об утраченной наивности до скорбных стенаний и истового отрицания. Этому варианту слишком часто сопутствует излишняя драматизация, при которой любая утрата приравнивается к знаку неминуемо приближающейся немощи и смерти. Доминирующей темой в осмыслении «конца юности» для рефлексии становится тема времени. Поэтому именно такого типа люди любят поговорить о своих сожалениях по поводу необратимости событий жизни. И, как нетрудно догадаться, для людей привыкших жить умом это наиболее частый путь осмысления рубежных точек в своей жизни.
Конечно, сколько людей – столько и вариантов. И я встречал людей с довольно нетипичным опытом осмысления этой темы. Не знаю можно ли таковым назвать мой, но, по крайней мере, мне необходимо было его прояснить.

Начну с самого начала. Как я уже отметил, о возрасте я не задумывался, каких-то серьезных событий не происходило. Впечатлением же, внезапно включившим мое осознание, стала песня из фильма «Ромео и Джульетта» в постановке Франко Дзефирелли. Это песня «What is the youth?» (музыка Нино Рота, текст – Юджина Уолтера). Испытав очень яркое и сильное впечатление, я стал обдумывать его и постепенно многое понял. Для меня это кристально ясно: «прошло». Но что? И почему именно сейчас моему сознанию понадобилась такая конструкция, рамка, структурирующая опыт?

Вот этот эпизод: http://www.youtube.com/watch?v=EuVu9bb0gHQ

What is the youth? Этот вопрос можно прочитать двояко. Можно увидеть в этом попытку философской рефлексии «Что есть юность?», а можно – поэтическое вопрошание «Что такое юноша?». Конечно, теперь я знаю, что в песне речь идет о втором смысле, но когда я впервые услышал ее (старшие классы, а затем около 21-22 лет), то склонен был видеть только первый. Однако, что действительно меня удивляет, так это то, что с самого начала, даже плохо понимая текст, я аффективно очень точно схватил смысл этой песни – она о смерти того, что называют юность.
Я до сих пор это хорошо помню: вместо «So does the youth» мне слышалось «So die(s) the youth!». И в каком-то смысле это более верное ощущение от самой музыки. Впрочем, и текст песни – о скоротечности времени, о слишком скором увядании прекрасной юности. И это весьма близко Шекспиру (в моем понимании), для которого смерть героев – не только воля случая, но и в каком-то смысле результат их собственного влечения. В такой аффективной окраске действительно очень точно схвачена тональность мироощущения человека Возрождения – в ней смешаны оптимистичная бравада юного и полного сил существа с трагическим осознанием не только временности, но и ограниченности человеческого индивида. Вторая составляющая даже превалирует в поздний период Ренессанса (особенно в Северном Возрождении – у Шекспира, Брейгеля, Дюрера). По странному совпадению как раз в этом семестре я рассказываю студентам об эстетике и мироощущении человека Возрождения. Все-таки художники Ренессанса, в отличие от античных греков, которым они подражали, к зрелости относились более сложно. Для грека юность – это незрелость, незаконченность, время становления, цель которого – акме (высший расцвет способностей и талантов). Не важно во сколько лет, важно лишь – достигли вы акме или нет. Для человека эпохи Возрождения цель вроде та же – Человек-титан, максимально развивший свою личность, вот только это юноша с головой мудреца (посмотрите например на Витрувианского человека да Винчи), а не зрелый муж.

Собственно в этой гамме ощущений и заключен смысл того, как я понимаю для себя «окончание юности».
Это не ностальгия и не боль утраты. Это очень мало связано с силой, возрастом, юношеской наивностью или иллюзорным ощущением перспектив, освещающим молодость. «Окончание юности» - скорее пространственная метафора, точка в жизненном пути, а не временная характеристика. Т.е. ключевым моментом здесь является понимание того, чем юность была, а не тем, когда это происходило.
Это боль ясности понимания хрупкости и временности. Мне себя не жаль, мне «до боли красиво» от мысли, что юность хрупка и скоротечна. Это именно сознание. Хотя следуя мысли буддистов: сознание и есть форма страдания. А не только наоборот. Это похоже на момент катарсиса в финале трагедии, когда подлинная красота предшествующих событий высвечивается только благодаря уничтожению или утрате. И поэтому это не просто прощание с юностью. Это принятие должного в форме непререкаемого императива: «Умри же, такова твоя судьба». И я понимаю, что у каждого своя судьба, и свое время для «окончания юности», однако мне ужасно жалко тех, кто искусственно длит жизнь этого создания.

Конечно, сама по себе юность – уникальный период жизни.
Во-первых, юность – это период жизни, когда наибольшее значение приобретает случай. Детство – это судьба, в самом тупом и примитивном смысле. Экзистенциальная лотерея, благодаря которой вы рождаетесь в определенное время, в конкретной стране, у тех, а не иных родителей. И ничего отсюда – от генетики до воспитания самому не изменить. Юность же – это тоже судьба, но в смысле жребия, т.е. здесь случайность принимает форму алеаторики. Конечно многое уже предзадано в детстве, но для полной реализации не хватает как раз субъективного момента. Т.е. данности – это абстрактные условия, становящиеся конкретными обстоятельствами только при наличии выбирающего и страдающего субъекта. В этом смысле характер, личность, почти все интересы и навыки закладываются в детстве, но только в юности все это приобретает характер устойчивого отношения (а не обычной диспозиции или предрасположенности). Поэтому из юности человек выносит окончательное отношение к миру, к себе, к противоположному полу и, конечно же, к случайности. Собственно сюжет «Ромео и Джульетты» яркий тому пример: не злой рок, а случай играет героями, причем, по большей части удача на их стороне. Это как раз тот случай, когда самой малости не хватает для благоприятного разрешения. Сравните это с античной трагедией, где герою противостоит именно неотвратимость печального итога (судьба или воля богов), где перипетия лишает его всякой надежды на освобождение задолго до финала.
Поэтому люди, которые хотят снова оказаться либо в детстве, либо в юности, очень сильно отличаются. Первые просто хотят избавиться от груза взрослой жизни, при этом либо сохранив свою личность, либо вообще не задумываясь о том, от скольких мелочей зависит в детстве то, кем вы станете. Многие мыслящие люди с отвращением смотрят на идею снова стать ребенком, и я их прекрасно понимаю. Вторые, напротив, движимы ответственностью и виной за совершенное и несовершенное. Даже недалекий бонвиван весьма часто сожалеет за не слишком полную удовольствием юность, что уж говорить о тех, кто многое узнал и понял к зрелому возрасту.

И, во-вторых, опорным стержнем внутренней жизни для юности является вопрос о самоидентичности. На мой взгляд, юность начинается с вопроса «кто я?», а он может возникать как достаточно рано, так и достаточно поздно. Но, так или иначе, пусть часто и в редуцированной форме, большинство человеческих существ однажды осознает глубокое различие между «быть вообще (кем-то)» и «быть собой». Никакого готового ответа тут нет, и поэтому его нужно создать – сконструировать ту самую самоидентичность. Однако сам этот процесс запускает и затягивает в себя множество других процессов (от познания новой, подростково-юношеской телесности до усвоения культурного наследия), благодаря чему человек так часто забывает ЗАЧЕМ это все начиналось. Ну, или, по крайней мере, откладывает решение ключевых вопросов. И поэтому для того, чтобы сей процесс имел хоть какой-то непромежуточный результат, его необходимо прервать – насильно. Что получилось, то и есть довольно ригидное и устойчивое ядро самоописания, без которого невозможна зрелая личность.
Конечно, одним из ключевых двигателей этого процесса является отнюдь не сознание, а генетика и гормоны. Например, именно поэтому юность – это почти всегда неосознанная любовь к экспрессии, ко всему громкому и явленному, к экшену. Однако это проходит: для одних – любовь, для других – неосознанность. Хотя само это стремление можно использовать по-разному. Вкупе с высокой ролью случайности это приводит как к удачным совпадениям, так и к абсолютно бессмысленным трагедиям. В этом смысле молодые всегда останутся лидерами по нелепым смертям и бездумно поломанным жизням.

Собственно говоря, исходя из вышесказанного, легко понять, что существует два основных пути «сохранения молодости» души. Оба они иллюзорны. Это либо отказ от осознания необходимости закончить сей период, и тогда вам требуется иллюзия, что душа не зависит от тела. Либо это осознание того, что следы юности навсегда впечатаны в вашу личность и по-настоящему уже никогда не исчезнут. В данном случае требуется более сложная иллюзия – представление о том, что у юности есть своя сущность, независимая и не нуждающаяся во внешнем проявлении. Эти иллюзии носят характер столь почтенных традиций, что я ни в коем случае не претендую на опровержение. И все же лично мне, по крайней мере, сейчас очень нравится мысль о том, что конец юности – это явный и отчетливый шанс для каждого понять, что в неминуемости смерти есть своя эстетика. Эстетика, в которой сама утрата становится объектом, позволяющим хотя бы на миг ощущению красоты и завершенности затмить небытие и меланхолию. Признать, что юность окончилась – на мой вкус это приемлемая цена за подобный миг.
Leo

Ненависть к поэзии

Поэзия приводит к той же точке, что и любая форма эротики, - к неразличимости, к смешению различных объектов. Она ведёт нас к вечности, она ведёт нас к смерти, а через смерть к непрерывности: поэзия - это «вечность. Это море, идущее с солнцем».

Ж. Батай.

С момента написания поста о музыке прошло много времени. Оно было полно событий, многие из которых вновь и вновь возвращали меня к затронутой в нем теме поэзии. И вместе с тем давно уже не покидает меня намерение написать пару слов о нескольких музыкальных группах, которые как раз и интересны своей поэтикой. Возможно, после постов о классической музыке могло сложиться впечатление, что я категорический любитель классики, но это видимо не совсем так. И как мне кажется, несмотря на совершенно разные масштабы, эти несколько групп все-таки достойны популяризации не меньше, чем Сильвестров или Шнитке.

Собственно как повод для разговора о поэзии они подходят лучше всего, потому как мое отношение к ней довольно специфическое, если не сказать, сложное. Это отношение, хотя и нередко плодотворно, но по своему основному акценту ближе всего к названию сборника прозы Жоржа Батая – «ненависть к поэзии».


Collapse )
Д.Д.

Невозможность романтизма.

Только то поэзия, что делает меня чище и мужественнее

- Ральф Уолдо Эмерсон

Я снова пишу о музыке. О музыке нашего современника – Валентина Васильевича Сильвестрова. К сожалению, как оказалось, большинству моих знакомых (не считая близких) это имя неизвестно. В этом плане я довольно ясно осознаю, что главная задача моих текстов о музыке – это популяризация тех имен и произведений, которые мне представляются замечательными и ценными. И лишь во вторую очередь я стремлюсь как-то расширить свое видение и поделиться им. В качестве музыковедческого исследования мои тексты потянут разве что на работу по музыкальному анализу второкурсника консерватории, единственное отличие в том, что я крайне осторожно отношусь ко всем стереотипам и классификациям (повторение которых обязательно для учащегося). Прискорбно когда уже кандидат продолжает бубнить одни и те же штампы – лиричность, медитативность, духовность, что, увы, тоже не редкость.

Сильвестров как композитор долгое время оставался в тени других авторов, которым удалось лучше вписаться в советскую музыкальную систему. Однако всегда был серьезной величиной не только в кругу киевских «шестидесятников», но его творчество также вызывало самые положительные отзывы у Альфреда Шнитке, Софьи Губайдуллиной, Гии Канчелли, Арво Пярта, а затем и у западных композиторов, исполнителей и музыковедов. Если начать с классификаций, то раннего Сильвестрова относят к авангарду, но большая часть его творчества (начиная с конца 60- начала 70х) определяется как поставангард. Специфика сильвестровского поставангарда – в минимализме средств и в серьезном обращении к романтизму. И действительно фортепианная музыка Сильвестрова для меня порой звучит так, словно создана в современную эпоху, но величайшими мелодистами прошлого – Моцартом, Шубертом, Шопеном. Некоторые музыковеды критикуют его за уход в стилизации, но все-таки большинство внимательных слушателей чувствуют в этой музыке больше чем игру с формами. Вообще термин «постмодернизм», предполагающий игру со стилями и формами, иронию, эклектизм, совершенно не подходит к творчеству Сильвестрова (так же как и например, к Шнитке, несмотря на его полистилистику). Вместо игр с поверхностными смыслами его музыка – это внутреннее путешествие, медитация (в ее западном понимании), погружение на весьма серьезные психические и метафизические глубины.

Collapse )