Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

фон Триер

Загадки боли и симптома

В ноябре я прочитал лекцию «Загадки боли: о семиотике симптома в медицине и психоанализе» для паблика «сигнум». Тема запутанная и сложная, но лично для меня весьма интересная. Да, еще у меня в кадре дергается бровь. Но в целом я доволен результатом. Тем более , что изначально это была статья, которую отвергли в двух изданиях за чрезмерную нарративность и барочность.

Аннотация лекции:

Всякая теория знаков своим рождением обязана идее симптома в медицине. Семиотика как это ни странно сперва разрабатывается врачами или лишь затем переносится на вопрос о знаках языка. Причем, парадигмой симптома скорее всего была боль, на которую жалуются люди. Из такой рамки часто делается очень простой вывод: симптом – это просто сигнал или признак изменения в теле. Однако феномен боли лишь на первый взгляд прост и ясен, а на деле, чем больше мы узнаем о нем, тем больше вопросов и загадок. Даже простая физическая боль от внешнего раздражителя – сложна, а ведь есть еще хроническая боль, психогенная, фантомные боли.

Collapse )
Родина слышит

Ковид forever (но это не точно)

Написано в декабре еще, но теперь как-то особенно актуально

***

Тема пандемии ковида лишь ненадолго отпустила (некоторых), и сейчас опять превращается в очень напряженную. И так перегруженный жалобами интернет вместе с современными медиа выходят почти на ультразвук: мол, все плохо, тяжелейший год, когда же он кончится?! Все устали и хотят праздника (Рождества/Нового года) или на ручки, но в основном чтобы стало как раньше. Безпроигрышная лотерея, в которой гарантирована правда только фрустрация, ведь "как раньше" не случается никогда. Точка, в которой Кьеркегор, Гегель и Фрейд совершенно солидарны: нет иного повторения, кроме как повторения в новом, которое лишь отдаляет от прежнего.

Однако та вещь, которую почему-то от многих ускользает - лично мне не дает покоя. Существует нечто, что можно назвать "беспокойным знанием", которое хочешь-не хочешь, но меняет в итоге само восприятие ситуации. Позволю себе ироничный пример. Есть такой бородатый анекдот про профессорскую бороду: профессор на экзамене просит студента задать ему каверзный вопрос и тот говорит "Вы когда спите - бороду поверх одеяла кладете или под него прячете?". Профессор отмахивается от этой глупости, а через три дня, встретив того студента, кричит на него: "Ты что, паршивец, натворил! Я теперь не могу уснуть: поверх ее положу - мерзну, под одеяло - колется. Всю ночь пытаюсь вспомнить как было". Нетрудно понять к чему я клоню: ковид - это и есть такой вопрос.

Collapse )
фон Триер

2020. Эпилог

С опозданием и только к Рождеству я добрался до ЖЖ, чтобы выложить этот текст. Что ж, как я и написал в том тексте — я устал, но еще кое о чем я умолчал. К самому концу года ковид добрался и до меня, так что последняя неделя была не самой приятной в моей жизни.

***

Итоги, многие пишут итоги года. А я не хочу итоги (поживу еще), но и не избегать формата не стану (кто я такой чтобы себе не врать?). Вообще не помню что бы тавил себе цели на год, так что достиг ли я чего-то - не знаю. Ну разве что, как и обещал, я не начинал новую жизнь ни с 1го числа, ни с понедельника.

Однако в этом году было много нового. Я работал на дистанционке, в живую и делал записи лекций по ночам (когда дети не шумят). У меня вышло несколько хороших текстов, и еще интервью со мной (его правда делали еще в 2019). Писал я про пчел, ситуацию с ковидом и о фем-порно, ну и еще по мелочи.

Еще один год, что я ходил в анализ. Думаю, это помогло с чем-то справиться.

Я начал вести Патреон и делать подкасты (да где-то там еще Дзен затесался). К концу года наконец вышел и еще один долгострой с 2019 - видеоролик на Стопгейм, к которому мы с Ефремом писали идеи для сценария. Там-сям еще поучаствовал в паре проектов, не только образовательных.

Не вижу смысла ругать год, но неприятностей и сложностей хватало. В 2020 году не стало моего кота. Закончилась работа в гейм-магистратуре, которой тоже уж не долго осталось. Временами я был вынужден слишком много думать о деньгах. И о докторах.

Collapse )
Фрейд

Заметки на полях: Фрейд и его роман с кокаином.

Я продолжаю работать над курсом по психоанализу на Concepture и параллельно выкладываю разного рода заметки, возникающие в связи с ним и иногда разрастающиеся до небольших текстов.

Начну с повтора, уже сказанного (в прошлом тексте): те, кто не знают Фрейда, будут верить в набор из чуши, стереотипов и беспочвенных предрассудков. И то, в какого Фрейда верят люди, не удосужившиеся сами с ним разобраться и составить свое независимое мнение – это очень любопытный материал для анализа. Фактически практикум, обучающий слышать личное бессознательное людей за их, казалось бы, связной и осмысленной речью.

Как известно, если очень хочется найти повод, то скорее всего это удастся. А уж тем более, если речь идет о человеке, которого понадобилось очернить. Фрейду припомнили многое, в т.ч. и его увлечение кокаином. Еще бы, ведь он нанес серьезную нарциссическую рану человечеству, показывая, что мы не хозяева даже в собственной душе. Так же Дарвин когда-то вызвал бурю негодования и шквал карикатур на себя, но и он легко отделался. Идеи Фрейда многих задели как личный выпад, после чего они уже не заботились о приличиях, дав себе право на всё, в т.ч. заведомую ложь. Увы, оправдания в духе «он первый начал» здесь не годятся и никого не оправдывают.

Collapse )
фон Триер

Прощай, 2016й.

Все мои итоги года – это тексты плюс те приватные вещи, о которых я не пишу. В целом я понимаю, что во многом год был не самым приятным, но и нытья по этому поводу – не одобряю. Чувствовать и предаваться публичному оглашению чувств – это не одно и то же. Сам я в этом году искал способы уклониться от настырного долга прокрастинировать и предаваться унынию. Но в общем помогало только то, что время от времени работало и прежде: помогать другим и быть с другими. Когда хроническая депрессия познакомит вас с ценностью поддержки других, вам остается лишь признать, что многие другие нуждаются в ней от вас, или продолжить быть эгоистичным отбросом, полным претензий и требований к миру. Особенно легко эту проблему решать в перспективе смерти. Походы по врачам в конце года изрядно ее актуализировали (хотя благодаря философии она никогда и не уходила на второй план). Впрочем, я планирую продолжать. Мой невролог преподал мне подлинно ницшеанский урок: диагнозы – штука не точная, а вот пессимизм моё состояние не улучшит точно. И иногда чтобы успокоиться и начать жить нужно просто признать, что некоторые вещи возможно попросту нихрена не означают.


Если же говорить о том, что имеет значение, то я так или иначе уже говорил об этом. В каком-то смысле все это уже отражено в нескольких личных текстах. В этом году я уже подводил итоги (мне исполнилось 33 года), взирал на лица, читал знаки и пытался создавать себя раз за разом поверх этого. Никаких премий и регалий я не удостоился, зато чаще стал участвовать в разных публичных проектах. Ну и, наверное, раздражать других стал тоже чаще. Больше могут сказать только сухие цифры отчета о сделанном.
В этом году я делал очень важный для меня проект Как учиться на философском. Увы, пока этот проект не удалось хоть сколько-нибудь популяризовать и распространить (видимо, в следующем году придется отнять время у творчества, чтобы направить его в скучное, но нужное продвижение).

Я запостил около 30 текстов в ЖЖ, большая часть из них – рецензии (всего 12) и тексты о медиа и видеоиграх (всего 7, сред них тексты «Что такое медиа», «Стихийная идеология интернета» и «Самосегрегация в Сети).
Самым лучшим в этом году я бы назвал вот этот текст: Правильный образ питания. А самым интересным фильмом для меня стал «Капитан фантастик».
Также я за год опубликовал 23 текста на Сигме: http://syg.ma/@ivan-kudriashov. Большая часть взята из ЖЖ, хотя было и несколько новых текстов (мой любимый среди них, конечно, про еду). И еще 9 эссе на Стенограмме, среди которых не только старые гонзо-тексты, но и зарисовки о том, что я думал и чувствовал по ходу года.
Очень надеюсь, что в новом году я наконец сделаю то, что планировал, но времени хватит и на то, что я буду хотеть делать.

Ну и поздравляю всех с Наступающим. Желаю всем ясности ума, силы духа и радости для души. С новым годом!
Чехов

О неизлечимом.

      Когда из жизни уходят яркие и электризующие события, она превращается в список. Бытие через запятую с безликим сумбуром из «т.д. и т.п.» на конце. И за каждой запятой – потерянное, позабытое время. Новый день как точка в длинном многоточии, неизвестно что и когда риторически окончившем.

      Зудящие глаза, сухость в носу, головная боль, неизвестно откуда взявшиеся синяки и всё прочее.
      Последние недели эти вещи заполнили мое сознание. Какие уж тут глубины и высоты мысли. Происходящее никак не укладывается в краткое и почти безличное «Заболел». Ощущение в целом такое, словно я проигрываю какую-то затяжную войну. То ли с инерцией внутри себя, то ли с инертной средой. Увы, я совсем не декадент, который медленно сдается туберкулезу и меланхолично наблюдает как его жизнь уходит вместе с выплевываемыми кусочками легких. Я всего лишь безответственный тридцатилетний невротик, который слишком долго пренебрегал насущными требованиями души и тела. И мои зудящие глаза – словно символическое отражение противоречия между зудом деятельности и воспаленным ощущением бессмысленности сделанного. А еще говорят «всё знакомо до боли в глазах». Видимо у меня это буквально.
      Для других я выгляжу вероятно так, как будто умылся кайенским перцем. Изредка даже спрашивают: все ли у меня в порядке? Что ж, хотя меня и подмывает язвительно ответить «Я что похож на человека, у которого все в порядке?», я не драматизирую. Я лишь киваю, чтобы никого не обременять. Дело отнюдь не в том, что я стал мизантропом и хочу держать людей подальше от себя. Все в точности наоборот: я тоскую по социальным связям. Тоскую как тоскуют по лету, по давно забытым веселым играм, по внезапно вспомнившемуся вкусу или запаху. Проблема только в том, что мне это давно не удается. Как пошутил однажды Набоков: «в моём губительном стремлении слиться с окружением я походил на хамелеона-дальтоника».

      Дни, ночи, рассветы, луны, дожди за окном и все прочее.
      Новый день и нового в нем заискаться. Подлежащее то же. Сказуемое – сказано. Обстоятельство времени – утро. За окном – нечто смутное. Все говорят, что осень. Казалось бы, удачное стечение обстоятельств: можно все списать на депрессивный сезон. Ушли солнце и тепло, пришли дела и заботы. Ты устал и красив, как и эта природа вокруг. Ты еще надеешься на что-то, но уже не ждешь. Плывут облака, воспоминания, тени, листья в лужах… холод льется, проникая в тело, но ничего не происходит. Метеорологи раз разом обещают, что будет ясно. А мне до сих пор нихрена не ясно.

      Фильмы, книги, компьютерные игры, соц.сети и все прочее.
      Весь этот нонсенс, который я пропускаю ежедневно через себя – теперь мне этого мало. Чего ж мне не хватает? Да, как и большинству людей: вниманья, витаминов, везенья, веселья, величия, вдохновенья, восторгов, возможностей, веры, времени, вечности… (складывается ощущение что мне нужен ящик библиотечной картотеки с литерой «В»), а самое главное – смысла. Слишком мало «зачем», чтобы вывезти ежедневное «как».
      Не то что бы я утерял этот смысл, скорее, что-то во мне изменилось, и пора искать вновь. И это прежде всего касается того, что я делаю. Один мой друг регулярно вещает, что в интернете просто нет людей, которые мне нужны, поэтому мои надеждам на осмысленную реакцию на посты сбыться не суждено. Я в это не верю. Да и дело не только в отсутствии реакции и дискуссии. Реалии таковы, что лонгриды сегодня обсуждают лишь на злободневные темы экономики и политики (сплошь аналитики и эксперты старшего звена средней школы). Конечно, восторги лечат, осмысленные фразы – учат и ободряют, а молчание – нет. Их отсутствие порой злит, порой расстраивает. И все же я не боюсь писать в стол, да и одиночество-в-Сети я рассматриваю как часть своего пути, как драгоценный опыт разочарований и утрат. В то время как эмоции, требующие все бросить, - род ширмы, за которой я бессознательно прячу собственную усталость. Возможно, согласно моей любимой шутке, я слишком долго был сильным, пора побыть умным. И сделать паузу.

      Я ухожу в творческий отпуск. Как минимум пока не вылечу глаза и не поправлю свое общее состояние, в ЖЖ новых постов не будет. Скорее всего я буду продолжать поддерживать вот этот проект (и другие тексты и начинания, которые сочту значимыми). Также буду выкладывать некоторые старые тексты на стремительно скатывающейся Сигме. В остальном, как пел Константин Арбенин, начну привыкать быть великим немым.
      До встречи.
Ларс

И все-таки Фрейд был прав (рецензия на "Опасный метод" Кроненберга).

Довольно долго я не мог посмотреть этот фильм, т.к. будучи страстным поклонником Кроненберга не хотел испортить впечатление плохим качеством или поверхностным смотрением. И филь не разочаровал. Настоящее удовольствие и от идей, и от изумительной игры актеров, и от тщательно воссозданной атмосферы. Особо отмечу как раз игру актеров – при некоторой театральности, все как раз так как и должно быть: истеричка переигрывает, жена сдержана и сервильна, сам Юнг стремиться быть великим, но время от времени сбивается на подростковый тон, Гросс воплощает бунтаря и только Фрейд одним движением руки с сигарой являет непоколебимый авторитет. Можно было бы еще долго расточать дифирамбы в адрес автора и исполнителей, но это не входит в мои планы. Просто потому что это можно найти в любой другой рецензии, я же хочу подробно осмыслить тематический пласт, который похоже ускользнул от большинства критиков.

Фильм, который своим названием четко определяет себя как некое высказывание о психоанализе, конечно, еще до всякого просмотра вызывает сложное отношение. Или как сказал бы доктор Юнг – амбивалентное. В действительности тема отнюдь не из легких, тема, в которой совершенно ничего толкового не скажут ни биографический подход, ни классическая драма. Однако Кроненберг сумел-таки снять очень тонкий и умный фильм, в котором каждый диалог и каждая черта отсылает не только к персонажу, но и к стоящим за ним идеям. Прелесть этого фильма как раз в том, что он показывает драму идей, а поступки и слова персонажей лишь вносят дополнительные оттенки и акценты в понимание этих идей. Скорее всего, интерес режиссера к теме и объясняется тем, что на столь благодатном материале можно показать множественные трансмутации одной идеи, происходящие под воздействием конкретных жизненных перипетий. Поэтому фильм требует подготовки, и отнюдь не поверхностной. Важны, на мой взгляд, не только знание концепций и истории их возникновения, но главным образом – личный интерес к теме, ангажированность. Поскольку без них весь фильм представляется тягостно-старомодной мелодрамой о страданиях доктора Юнга.

Кстати, я ожидал фильм о Фрейде, но он скорее о Юнге, психоанализе и отношении к психотерапии в целом. Это в каком-то смысле даже лучше, т.к. именно концепция Юнга сегодня является актуальной основой для разного рода псевдодуховности и самодовольного психотерапевтического мракобесия. Скажу прямо: я действительно буду  предвзят в своей рецензии, по крайней мере, больше чем режиссер, поскольку в самом споре между двумя классиками давно занял свою позицию – на стороне Фрейда.

Впрочем, поскольку фильм об идеях, то и для неангажированного зрителя он будет иметь определенный смысл. По ходу сюжета высказывается как минимум три самостоятельных позиции по отношению к желанию, терапии и жизненному выбору – это позиции Карла Густава Юнга, Зигмунда Фрейда и Отто Гросса (позиция Сабины Шпильрейн как самостоятельная возникает за рамками сюжета). И для думающего зрителя просмотр может стать средством для лучшего понимания собственной позиции по этим вопросам. Хотя для большинства он как лакмусовая бумажка просто-напросто покажет инфантильные фантазии. Собственно именно поэтому значительная часть рецензий, которые мне довелось прочитать, вкратце сводятся к примитивному суждению: «фиг поймешь о чем судачат эти высоколобые доктора, один Кассель – дело говорит, но его в фильме очень мало». Остается загадкой, почему тогда все эти кинокритики только на словах сексуальные анархисты?

Важным в оценке этого фильма является также и то, что Фрейд и Юнг были не просто первооткрывателями неизвестной области, которая давно взывала к себе. Вместе с тем они были также теми, кто предчувствовал катастрофы ХХ века и стремился заранее найти средство вывести человека из внутренней тьмы, способствующей этим катастрофам. Нам живущим после мировых войн и эпохи революций остается задать себе вопрос: Верим ли мы все еще в психотерапию? И нужна ли такая вера?

Collapse )

Так все-таки верим ли мы в психотерапию и нужна ли такая вера?

На этот вопрос у меня нет однозначного ответа. Дело в том, что и Юнг, и Фрейд, и Гросс, и Шпильрейн – каждый из них внес свою лепту в формирование современного общества. Именно под воздействием их идей развивались гуманистические идеи, более свободная и терпимая к сексуальности общественная мораль, расширялись возможности поиска себя для личности. Вместе с тем они принесли диктат психологический теорий, новые возможности для манипуляций и заработка на проблемах людей, разрушение смысловых ориентиров и ценностей. Желаемое счастье на сегодня если и ближе, чем в викторианскую эпоху, то не намного.

Поэтому я считаю, что с одной стороны – дороги обратно нет. Психотерапия нужна, просто потому, что она дает хоть какой-то шанс на освобождение как от внутренних демонов, так и от внешних принуждений. В наш век, который, скорее всего, будет веком паранойи и психосоматики (аллергий, фобий, анорексии, зависимости от гаджетов), психоанализ остается носителем веры в субъекта, а значит, все еще способен дать бой. С другой же стороны, сегодня как никогда нужна жесточайшая критика всего психологического. Желание простого обывателя чтобы терапевт все поправил, и ничего не нужно было делать (жертвовать, бороться, брать ответственность и т.д.) – и есть главный тупик психотерапии, которой она сама же потакает. Всякое психологическое вне этики или эстетики нужно признать лживой иллюзией, служащей наихудшему закрепощению субъекта. И, на мой взгляд, немногие учения способны принять и пережить такой вызов. Но тем лучше для человека. И для его индивидуальной Истины.

Leo

О концептуальных истоках и перекличках этических идей в сериале «Доктор Хаус».

Вместо эпиграфа
Уилсон: Красота зачастую уводит нас с дороги правды.
Хаус: А обыденность пинает нас в яйца.

Рассматривать сериал как источник этических идей – ход сомнительный. В традиционной этике в лучшем случае можно представить определенную экспликацию основных этических положений, лежащих в основе сюжета и поступков героев. Однако если взглянуть на сериал с точки зрения (современных) практической или прикладной этики, мы можем увидеть в нем не только моменты рефлексии над открытыми этическими вопросами, но и этические высказывания, поступки и примеры, само осмысление которых уже есть этика (например, как работа по развитию этического сознания и воображения). Впрочем, всякий сериал направлен на развлечение, а не на сообщение, и потому мне кажется, будет полезно остановиться более обстоятельно именно на идеях.

В первую очередь скажем несколько слов о том, что сериал представляет собой. В течении серии команда врачей пытается определить болезнь, вызывающую сложные симптомы. Команда ставит диагноз, используя метод дифференциальной диагностики, доктор Хаус руководит обсуждением диагноза. Часто болезнь сложно определить, потому что пациент солгал о симптомах или обстоятельствах, приведших к неизвестной болезни, хотя пациент не всегда осознает важность этой скрытой информации. В связи с этим Хаус говорит «все лгут». Кроме того, Хаус часто отказывается выполнять обязательства по работе в клинике — и это дополнительный сюжет сериала. В клинике Хаус работает с пациентами в своей обычной эксцентричной и остроумной манере, часто предлагая нетрадиционные методы лечения и удивляя пациентов быстрыми и точными диагнозами после того, как он, казалось, практически не обращал на них внимания. Кроме необычных медицинских случаев (которые имеют реальную медицинскую подоплёку), в сериале раскрываются отношения Хауса со своими коллегами и знакомыми. Доктор Хаус придерживается собственной жизненной позиции, он любит испытывать людей и наблюдать за ними. Но люди, в свою очередь, тоже влияют на характер Хауса, и как он, противопоставляющий себя окружающим, так и они открывают при этом взаимодействии что-то новое для себя.

Не единожды главный сценарист сериала Дэвид Шор говорил следующее: «Я не рассматриваю это как медицинское шоу... То, что меня интересует в шоу – это философские вещи. «Хаус» - это редко о медицине, это о природе правды и лжи». В одном из интервью он также говорит, что «эта философская направленность шоу дает возможность говорить о жизни и о том, как ее прожить». По его мнению, хорошие шоу всегда включают в себя этические дилеммы и вопросы. Однако ни Дэвид Шор, ни другие сценаристы открыто нигде не говорят, на что опираются и откуда берутся те идеи, что составляют образ доктора Хауса, его жизненную философию и трактовку различных этических проблем в сериале. Если судить в целом, то используемые сценаристами идеи перекликаются с рядом известных этических систем – порой это происходит случайно, но чаще – по причине глубокой укорененности этих идей в культуре.
Можно попробовать выделить идейные составляющие позиции самого доктора Хауса: вспоминаются несколько этических концепций. Среди них я бы особо выделил четыре: карма-йога (путь служения), этика и идеология Просвещения, прагматизм (Пирс, Дьюи) и лакановская этика желания (частично вместе с французским экзистенциализмом). В каждой из них четко осмыслена и выражена одна или несколько идей, ярко заявленных в сериале. Разберем чуть более подробно каждую из них.

1. Карма-йога.
Карма-йога представляет собой один из трех путей в йоге (т.е. йогической философской школы). Человек в соответствии со своими способностями, темпераментом и характером должен избрать один из них и следовать ему. Йога действия (карма-йога, или крия-йога) рекомендуется тем, кто склонен к деятельности и неспособен к сосредоточенности ума или религиозности.
Учителя йоги говорят так: человек не может не действовать, поэтому нужно использовать действие для служения, а служение – для освобождения. Главное – это действовать с любовью, сосредоточенно, правильно (т.е. этично по отношению к другим ), и в конечном счете – самозабвенно. Т.е. необходимо любить свое дело, забывая себя, практиковать скорее внутреннюю аскезу (нежели внешнюю). Исполнение своего дела – уже результат, поэтому служение всегда радостно.
Можно сказать, что этический призыв карма-йоги таков: прими себя, свое место, свое занятие и служи ему, а не себе. Карма йога включает в себя медитацию и преданность. Кришна говорит Арджуне: «Постоянно помни Меня и сражайся, т.е. исполняй свой долг. Найди прибежище во Мне и посвяти Мне все плоды твоих действий». Непрерывная, неустанная и бескорыстная работа ведет вас от преданности к знанию и к осуществлению цели жизни. Конечно, йога – теистическая концепция, и последним основанием в ней является Бог. Однако основная добродетель здесь – умение действовать, совершенное исполнение. Последнее, по сути, в точности аналогично архаичному древнегреческому понятию «арете» (источник понятия «добродетель» для западной культуры) и созвучно «аретическому перевороту» в современной англо-американской этике (например, Э.Энскомб, А.Макинтайр и др.). Так Энскомб провозгласила еще в 50х годах ХХ века поворот к этике, отказывающейся от нормативности и долженствования в пользу реальных черт характера и моральных примеров добродетельных людей.

2. Этика и идеология Просвещения.
Идеологический пафос эпохи Просвещения точно выразил Кант в своей известной фразе: «Имей смелость пользоваться своим собственным разумом». Нельзя не заметить, что за подобной императивной формой скрывается не только гносеология, но и определенное этическое предписание. Другой значимой формулой этой эпохи служит выражение, часто приписываемое Бэкону: scentia potentia est. Сложно сомневаться, что эта позиция несет этические следствия, ведь если знание дает возможности, знание освобождает, то именно к этому следует стремиться всякому разумному человеку. Именно поэтому программой Просвещения является этика борьбы с ложью: с незнанием, искажением, предрассудком и идеологией . Таким образом, эта этика строится на вере в автономного субъекта, который способен на поступок, выбор (который «может, если должен») – однако, только когда он знает. Именно философы Просвещения первыми предприняли попытки обосновать автономию нравственности и морального субъекта. Так Кант предложил считать основанием морали веления разума, с необходимостью полагающего самому себе должное. А его предшественники Шефтсберри, Хатчесон и Юм полагали особое врожденное чувство, лежащее в основе нравственного и эстетического поведения. Пороками же с точки зрения Шефтсберри являются те страсти и наклонности, которые нарушают естественный или общественный порядок, причем случается это как по причине нехватки полезных качеств, так и при гипертрофии эгоистических или противоестественных. Хатчесон вообще считал, что именно чувство добра и справедливости является врожденным и непосредственным: «в основе человеческой природы лежит, в конечном счете, бескорыстное желание счастья другим, и наше моральное чувство заставляет нас считать добродетельными только те действия, которые вытекают, хотя бы частично, из этого желания». Именно поэтому он приходит к выводу, что наилучшее действие обеспечивает наибольшее счастье наибольшему числу людей (что впоследствии станет классическим выражением утилитаризма Бентама). В то же время именно в этот период философы предприняли первые существенные попытки объяснить этику на основании психологии («физика разума» Гартли, теория аффектов Юма). Однако подобный психологизм не означает субъективности. Напротив, гносеологическое понятие истины периода Нового времени подразумевало, что истина всегда имеет место быть (в ситуации), вне зависимости от субъективных точек зрения и доступных способов для ее познания.

3. Прагматизм.
Концепция прагматизма возникла в США в конце 19 века, ее появление и развитие связывают с именами Пирса, Джемса, Дьюи, Бриджмена. Особенно интересна фигура Дьюи, в т.ч. в виду его значительной популярности в Америке.
Философским «ноу-хау» прагматизма стала собственная концепция истины. В прагматической трактовке истина – не смысл или причина (объяснение) вещей, а то, что работает в ситуации. Истина всегда зависит от практики, в которой она осуществляется. Например, говоря о медицине, следует сказать, что лучше неправильно, но спасти, чем знать, что правильно, но позволить умереть. Истина операциональна, она подчинена Делу (т.е. в итоге самой себе, ведь Дело – есть служение Истине), в данном случае, лечению болезни, спасению жизни. Инструментализм такого взгляда также выражается в требовании наилучшего поступка из возможных (а сама эта возможность определяется нашим человеческим опытом). Иными словами, в основе прагматизма лежит максима: «примем во внимание, какой практический эффект может быть связан с данным объектом, и наше понимание этого объекта будет состоять в совокупности наших знаний о его практических приложениях». Впрочем, в своих этических (и социально-политических) взглядах представители прагматизма сильно отличались. Однако большинство придерживались так называемого мелиоризма, т.е. точки зрения, что человеческая мораль постепенно развивается (методом проб и ошибок) в лучшую сторону.
Центральное понятие прагматической философии (особенно у Дьюи) – это понятие опыта, всего того, что имеется в человеческом сознании (и врождённое, и приобретённое). Цель философии по Дьюи — помочь человеку в потоке опыта двигаться по направлению к поставленной цели и достигать её. Согласно Дьюи, основная задача философии не в том, чтобы, «правильно используя опыт, добиваться единичных целей, а в том, чтобы с помощью философии преобразовать сам опыт, систематически совершенствовать опыт во всех сферах человеческой жизни». Он видел 3 пути для подобного совершенствования опыта. Во-первых, улучшение общества (социальная реконструкция) в сторону большей доступности прав и возможностей. Во-вторых, широкое применение к опыту глубоко разработанных научных методов «высоких технологий». И, в-третьих, необходимость развивать и совершенствовать мышление, путем развития наук и философии (для всех) и внедрения этих знаний в образование и воспитание (для каждого).
В отношении индивидуальных поступков и морали Дьюи придерживался определенного плюрализма. Он считал, что цели и блага – многообразны, и нет единого «высшего блага», причем каждое из них конкретно, а не абстрактно (например, здоровье, богатство, доброе имя, дружба, высокая общественная оценка, образованность и т.д.). При этом Дьюи отмечал, что люди стремятся не к самим благам, а к размеру благ. Именно достижение определенного размера благ несет в себе изменение в качестве опыта, и потому сам рост является главной моральной целью. В то время как моральные заповеди не имеют абсолютного характера (например, на войне по отношению к врагу) и правомерны в зависимости от конкретного случая.
Прагматики стремились к соединению теории и практики, считая способность теоретизирования неотъемлемой частью интеллектуальной практики. Теория и практика не противопоставляются как разные сферы деятельности; напротив, теория и анализ являются инструментами или «картами» для поиска правильного пути в жизни. Как утверждал Дьюи, не следует разделять теорию и практику, скорее можно разделять интеллектуальную практику и тупую, неинформированную практику. Следует отметить, что основатель прагматизма Пирс был довольно близок к идеям Просвещения, он даже отрицал значимость интроспекции и интуиции в философском исследовании, считая, что интуиция может привести к ошибкам в рассуждениях. Интроспекция тоже не дает доступа к работе ума, поскольку «Я» — это концепция, производная от наших отношений с окружающим миром, а не наоборот. В итоге он пришел к выводу, что прагматизм не является производными от психологии, а то, что мы на самом деле думаем, отличается от того, что мы должны думать.

4. Этика желания.
Этика желания как концепция сформировалась в работах Жака Лакана по психоанализу. Возникновение этой теории было обусловлено не только этическими аспектами практики аналитиков, но и концептуальными поисками в теории психоанализа. Сам Лакан не раз заявлял, что для психоанализа эти вопросы имеют первостепенное значение, т.к. сам статус бессознательного этический (а не психический).
Структурный психоанализ Лакана и его этика во многом испытали влияние философских и культурных течений начала ХХ века, таких как экзистенциализм, сюрреализм, в то же время идейными истоками все-таки в большей мере следует признать классических авторов – Фрейда, Маркса, Канта, Спинозу и Аристотеля. Надо заметить, что целый ряд философских течений первой половины ХХ века во Франции заявил высокие стандарты и требования к свободе, этической автономии и ответственности человека, серди них сюрреалисты (Арагон, Бретон), персоналисты (Мунье), экзистенциалисты (Сартр, Камю) и другие философы – Клоссовски, Батай, Кожев. Психоаналитическая теория также откликнулась на это призыв в лице Жака Лакана.
По его мнению, цель всякой этики – подвести к моральному поступку, сориентировать на него. Сам поступок рассматривается как экзистенциал, по сути это некий момент Истины. Этому моменту, где субъект встречается со своей частной Истиной, служит аналитик. Ни один идеал (благо, здоровье, польза, комфорт и т.п.) не является ориентиром или ценностью, но напротив, препятствием на этом пути. Цель индивидуального анализа в этой встрече, в удивлении, а не в знании или излечении. Только эта встреча может совершить изменение, благодаря которому мы можем принять себя в том, что не может быть принято. Одним из описаний этой встречи можно назвать «чувство субъективной лишенности», которое заключается в понимании субъекта как пустого места, как лишенного собственного позитивного содержания. Увидеть, что ты за объект в глазах Другого – вот прорыв к субъективности. Отсюда кстати, вытекает очень важное замечание: структурно (в речи, в своих психологических позициях) врач и пациент всегда различны, не могут быть равны.
Этика психоанализа очень высоко ставит желание, связывая именно с ним как возможность субъекта, так и возможность его самоизменения (в поступках). Это этика долга, но долга перед своим желанием (глубинным), верность и служение ему (возможно тому выбору, который сделали за тебя). Лакан подчеркивает, что вина, как моральное чувство пронизывают всю нашу психическую жизнь, однако этика им не ограничивается. Более того вина – это знак неэтичности, отказа от долга, следствие компромисса с желаниями других. В поздних своих работах Лакан пришел к идее, о необходимости принять свой симптом (т.е. то, что нарушает гармонию во мне, то, что я хотел бы исключить) как единственную основу нашего бытия. Неспособность прийти к целостности собственного образа или символической идентификации – это и есть знак субъективности, след Реального (из которого исходит поступок). При этом в верности желанию необходимо быть чутким к фантазии другого (именно к его фантазмам, а не каким-либо символическим идентификациям).
Это этика безупречности: ведь человек не может себя упрекнуть в поступке, если он действовал в соответствии со своим желанием. И в то же время это этика «ставки на худшее», потому что выразителем моей истины желания чаще всего становится то, что на языке общего называется «худшим» (обыденный дискурс всегда ошибается в отношении частного, личного).



Теперь давайте обратимся к конкретному звучанию этих идей в сериале.
По понятным причинам медицинский сериал, так или иначе, задевает вечно актуальную этическую и экзистенциальную проблематику. Болезнь и близость смерти вызывает темы значимости времени жизни (в перспективе смерти), одиночества (среди людей), смысла жизни и т.д. Однако позиция доктора Хауса вносит как специфическое прочтение этих тем, так и расширение тематики вообще.
Например, весьма примечательно, что Хаус – атеист, т.е. человек, берущий на себя всю ответственность за свои поступки, не отдающий что-либо на откуп неизвестным и необъяснимым силам. Здесь уместно вспомнить, что реальный прототип Доктора Хауса – талантливый американский диагност Томас Болти, который сериал не любит. Главное, что отличает реального врача от Хауса, по его собственным словам: нельзя, как Хаус, перешагнуть любую моральную границу, чтобы поставить диагноз, и главное – Хаус атеист. Доктор Болти особенно отмечает, что верит в Бога. Такая позиция позволяет Болти говорить, что самое частое лекарство, которое он прописывает – это надежда. Очевидно, что верить и надеться проще, это собственно перенос части ответственности со своих плеч. Не удивительно, что в реальности личности подобно Хаусу редки, ведь в сфере риска и вероятности смерти – чрезвычайно сложно принимать все на себя.
Обратимся к ряду ситуаций и высказываний, характерных для позиции Хауса (отметим, что как персонаж Хаус достаточно часто проводит генерализации, выражающие его точку зрения на вещи в целом).
Еще раз вернемся к атеистической позиции Хауса, которую Лакан считал единственно подлинно этичной. Хаус развенчивает ряд религиозных иллюзий, однако не устраивает альтернативной веры из этого, например, веры в науку. Он хорошо знает, что религия часто просто ширма, род оправдания своих непризнанных желаний. Религия – это плацебо, и потому в серьезных случаях не поможет. Хаус отвергает религиозную казуистику («Мои ошибки не подтверждают, что бог есть») и опирается на здравый смысл («Либо бога нет, либо он немыслимо жесток», «Если ты веришь в вечность, то жизнь – ничто»). Впрочем, позиция Хауса – скорее скептицизм, ведь он считает, что сами люди не верят, а только декларируют свои веры (так, по его мнению, то, что он атеист имеет значение только в Пасху и Рождество, которые отмечают другие).

Особое значение для Хауса имеет тема лжи, а фраза «Все лгут» буквально стала его «визитной карточкой». По его словам не лгут лишь сухие данные («Цифры - не лгут», «Симптомы не обманывают»), людям же всегда есть что скрывать. Признавая необходимость лжи как таковой (люди лгут потому, что это работает и на этом устроено общество), Хаус все-таки выступает как борец с ложью там, где это имеет значение – не только в лечении, но и в отношениях окружающих. При этом Хаус далек от ханжеской позиции в отношении лжи, напротив он сам ею пользуется довольно часто (не только ради дела, но и своей выгоды). По большому счету именно этот момент сложнее всего комментировать и аргументировать: фактически это экзистенциальный выбор человека – «знать или не знать?». Само собой фундаментальная ценность для Хауса – «знать!», ибо в его картине мира, тогда можно с этим что-то сделать («Знание всегда лучше, чем незнание», «Знать – круче!»). Узнать – это измениться, но как раз этого не хотят очень многие, и большая часть лжи других направлена на сохранение ситуации, а не на ее разрешение. Однако встреча с Истиной самоценна (она не ради пользы, успеха или здоровье), и, конечно же «истина не может унизить» человека.
Особое этическое звучание позиция Хауса имеет по причине его высокой оценки значимости поступков в человеческой жизни. Например, в таком высказывании: «И "Время все меняет" - только поговорка и это неправда. Только поступки способны что-то изменить. Если нет поступков, все остается прежним». И помимо самого мира, со всеми его закономерностями и случайностями, в мире нет других деятелей, кроме людей. Вполне логично, что Хаус не принимает ни концепции Провидения, ни Кармы. Мир бессмыслен, и порою бессмысленно жесток к людям, но, придумывая смысл, мы кардинально ничего не меняем. Так в одном из эпизодов Хаус жестко прерывает Тринадцатую на полуслове: Тринадцатая (о пациентке): «Ей 37 лет, и она заслуживает...», Хаус: «Люди получают то, что получают, и это не имеет ничего общего с тем, что они заслуживают». Оставаясь последовательным, он также обращается к теме смерти – за ней нет ничего, в ней нет никакого смысла. И потому Хаус борется за достоинство человека, которое может реализоваться только для живого.
Достаточно привести две цитаты. Первая – религиозной пациентке, желающей смерти:
Пациентка: Я просто хочу умереть хоть с небольшим достоинством.
Хаус: Так не бывает! Наши тела ломаются, иногда, когда нам 90, иногда до рождения, и это всегда случается, и в этом нет никакого достоинства. Мне всё равно, можете ли вы ходить, видеть, вытирать собственную задницу. Болезнь всегда отвратительна! Всегда! Вы можете жить с достоинством, но вы не можете с ним умереть.
Вторая цитата о Катнере, помощнике Хауса покончившем с собой: «Если бы он думал как я, он бы знал, что жить несчастным сравнительно лучше, чем несчастным умереть».
Фактически, в некоторые моменты позиция Хауса начинает казаться мизантропией и пессимизмом («Мы все ничтожные, самодовольные твари, ползающие по земле…но не обделены мозгами и поэтому изредка, если сильно постараться, ведем себя как нормальные люди»). А с другой стороны, он никогда не отрицает существование чего-либо хорошего в принципе, он просто слишком трезвомыслен и критичен (например, «Желание видеть в людях хорошее не делает это правдой. Боязнь видеть это – не делает ложью»). Хаус – не тот человек, что перешел грань и утерял веру в человека, у него роль своеобразного медиатора: ведь в течении множества серий он показывает другим – как возможно верить и поступать. Если признать высказывание «мы те, кем нас видят люди» (тоже произносимое Хаусом), то сам Хаус видит положительные стороны в других – и парадоксальным способом активирует их.

Вообще в обращении к людям Хаус придерживается оригинального, по крайней мере, для окружающих, взгляда. Будучи врачом, он удивляет всех своим нежеланием общаться с пациентом. Когда же приходится вступать в общение, он не стесняется «быть (для них) сволочью», и спокойно относится к их реакции. Поскольку невозможно «быть хорошим» для всех, то нужно просто делать выбор. Для Хауса – это выбор самого дела, вместо обстоятельств дела («Кто вам нужен, доктор, который держит вас за руку в то время, как вы умираете или доктор, который вас игнорирует в то время, как вам становится лучше? Пожалуй, самое хреновое — это иметь доктора, который вас игнорирует в то время, как вы умираете»). Нежелание общаться с пациентами вполне объяснимо мизантропией, однако если считать Хауса мыслящим героем, то вероятно на это у него есть более весомые основания. Можно предположить, что Хаус придерживается идеи о несоизмеримости позиций врача (Большого Другого) и позиции пациента – их речь, а значит и весь психологический опыт структурированы неодинаково (дискурс университета и дискурс истерика). По крайней мере, Хаус не видит смысла в попытках встать вровень с пациентом в речи: проявлять заботу и понимание – это не работа врача, и вообще не может быть работой, обязанностью.
Хаус также не признает общие символические идентификации (религиозные, политические, идеологические, расовые, даже порой субординационные ), он иронизирует над той серьезностью, с которой другие относятся к ним. Для Хауса это совершенно неважные вещи, ничего не говорящие о человеке. И напротив, он с уважением относится к фантазмам других (к их мечтам), а также признает их выбор (если считает его разумным, осведомленным). Он верит, что знающий (не искаженный) субъект может принимать решения (остальные выборы не в счет), даже относительно своей жизни-смерти. Поэтому борьба с ложью для Хауса имеет свои границы, которые нельзя переступать.

Смысловой основой жизни для Хауса является его Дело, именно как служение Делу, а не работа. По сути, он идет вслед за своим призванием, и потому выбирает лечение болезней, а еще точнее диагностику (т.е. познавательную, а не сугубо практическую деятельность), вместо лечения пациентов (их спасения и поддержки). Хаус воспринимает свое дело как долг и удовольствие одновременно, в своем деле он хочет быть лучшим (что хорошо и для него, и для других). Также он считает, что каждый делает лучшее, что может – но это не является оправданием неудачи. Оправданием не может стать и действие другого: чужая ошибка или неисполнение обязанности. Поэтому неоднократно Хаус заявляет, что каждый – в команде или в одиночку должен делать «свое дело» (а что понимать под этим – дело личного выбора).
Доктор Хаус признает, что раз выбор есть всегда, то человек всегда в ответе за все последствия, даже неконтролируемые. Тем более, что в борьбе за жизнь пациента любая ошибка может быть фатальна своими последствиями (Чейз: «Это была совсем маленькая ошибка. Я же не знал, что всё так обернется…» Хаус: «Серьезность ошибки зависит от её последствий!»). Однако сами последствия не должны рассматриваться как часть поступка. Мораль Хауса в целом такова: поступками движут мотивы и только в них можно быть повинным, сами по себе ошибки – нужно просто принять (и идти дальше). В этом смысле Хаус особо радикально не принимает чувство вины и все, что делается под его воздействием. Вина – знак этической ошибки, а не благородное чувство.
Истина в этом смысле всегда балансирует на тонкой грани – между знанием и незнанием, между правильным и неправильным. И потому сама возможность ошибки, зачастую воспринимается Хаусом не просто как необходимая часть его деятельности, но и как положительное условие для достижения Истины (т.е. постановки правильного диагноза). В одной из серий, он объясняет аудитории молодых врачей, что врач (и человек вообще) не может быть всегда прав, даже не всегда имеет возможность узнать что правильно, но в вопросе «жизни-смерти» всегда есть правильный ответ. Отсюда очевидно, что ошибки всегда будут – и те, кто не способен принять это, не могут исполнять свое дело. Иронизируя по поводу своего призвания, Хаус однажды произносит довольно сильную фразу: «Я беру на себя риск, иногда пациенты умирают. Но если не рисковать, умирает больше пациентов, поэтому, наверное, самая большая моя проблема в том, что я был проклят способностью к счёту». Если же говорить в более общем смысле, то призвание Хауса – стремление к решению «головоломок» - это и есть его симптом. И 6ой сезон убедительно доказывает, что это симптом, т.к. только это вносит в его жизнь одновременно и раскол, дисгармонию, и успокоение (уход от боли). Признание этого и отождествление с этим симптомом – есть подлинно этический жест обретения себя как субъекта (не всегда счастливого, но всегда осуществленного).
Подводя некоторый итог, следует сказать, что этическая позиция Хауса – это позиция без идеала. Его поступки учат нас, как поступать без идеала, в ситуациях, где он невозможен или не нужен. Для Хауса: ни благо, ни польза, ни комфорт, ни удовольствие, ни красота, ни логичность – не являются безоговорочным критерием истинности или идеалом. На первый взгляд это кажется довольно радикальным высказыванием. Разве тот или иной идеал не является причиной, почему мы все-таки поступаем правильно, морально? И пример доктора Хауса потому столь интересен, что наглядно показывает все пробелы и уловки этики идеала. Ведь, в самом деле, идеал легко используется нами как предлог, как обоснование для того, чтобы как раз не совершать поступок. Более того, идеала попросту нет, он невозможен – ведь наша реальная жизненная практика гораздо сложнее. В этом плане опыт, знания и способность мыслить – куда более лучшие советчики в том, как прожить свою жизнь самому, а не чужим умом. Именно к этому, пусть и в своеобразной мере, нас обращает доктор Хаус.
Leo

Учитесь болеть, господа. Время.

Осень. Календарь склоняет к минорному настрою, однако, погода радует (а порой и досаждает) теплым солнышком.

Я болею еще с лета, трахеит, мать его. Ни таблетки, ни народные средства, ни прививка от гриппа не спасают. Привыкаю.

А вообще, больше, чем это, беспокоят грустные нули в комментах. Вот, товарищ, мне говорит, что меня читают люди недалекие и "хули они тебе ответят". Я не согласен - читаю же я в чужих дневниках умные вещи. Впрочем, редко... Словом сие безответное неудовольствие взывает меня к действиям. О них и подумаю на досуге.

А пока прочтите очередной анализ на тему лекарств в нашем чудном новом мире.



ЛЕКАРСТВА (медикаменты).

Наверное, один из самых достоверных критериев экзистенциальной значимости и вместе с тем повседневной близости какой-либо темы – это ее цитируемость в желтой прессе и скандальных СМИ. Лекарства и связанные с ними всевозможные ужасы, разоблачения, скандалы, а также рекомендации и советы – на сегодня одна из самых сочных тем рунета, глянцевых журналов , телевидения и газет. Однако за этими «событиями», происходящими не с нами, мы не видим собственной повседневности, в которой использование различных медицинских средств и препаратов настолько вплетено в нашу жизнь, что и сам факт заметить сложно. Даже наша обычная речь пропиталась темой лекарств, медикаментозных метафор, опытом взаимодействия с той или иной фармакологией. О таблетках говорят уже не только старушки в поликлинике и специалисты, а образ таблетки прочно вошел в современную массовую культуру*. Сегодня все в равной степени и «разбираются в лекарствах» и «не разбираются» (любой ваш знакомый легко посоветует вам что-нибудь «от головы» или «от живота», в то же время только единицы могут ясно определить назначение неизвестного им препарата). Как всякая обыденная тема, таблетки все больше связаны не с конкретным знанием, а с нашим опытом, вкусом, привычкой, авторитетным советом.
В то же время полезно вспомнить, что как минимум две трети живущих ныне людей своей жизнью обязаны лекарствам. Причем большая часть этих препаратов появилась в последние 100-150 лет. Благодаря им, серьезные травмы и вирусные заболевания, не говоря уже о врожденных патологиях и хронических болезнях уже не столь обязательно летальны. А потому лекарства косвенно виновны в современных глобальных проблемах экологии, голода и перенаселения. Но речь пойдет не об этом.

Несмотря на ощутимое благо, пожалуй, во все времена идея медикаментозного воздействия вызывала много сомнений и нареканий: одним казалось кощунственным прямое механистическое воздействие на тело, других не устраивал риск и искусственность такого метода, третьи критиковали многие виды искушений, связанные с лекарствами. И в обычной жизни мы нередко встречаем опасливое отношение к таблеткам. Однако отказ от медикаментов в наши дни – удел радикальных религиозных или экологических фундаменталистов, призывающих запретить все, что ни на есть «от цивилизации». В то же время, есть и другая сторона в нашем обращении к теме лекарств – меняется целый слой смыслов и коннотаций, связанных с ними. Мы продолжаем принимать таблетки**, но что-то в нашем отношении (а значит, в нас самих) стремительно меняется. В весомом числе случаев мы можем заметить, что само слово «лекарство» сегодня все больше синонимично словам «зелье» и «снадобье». То есть мы желаем не только излечения, но и все чаще – чуда, какого-то сверхъестественного воздействия – и значения эти уже активно фигурируют как в обыденном, так и в медицинском лексиконах. Пафос эпохи Просвещения, для которого таблетки – это воплощенное знание и прогресс, помогающее превозмочь нашу несовершенную природу, уходит на второй план. Науку заменили технологии, целесообразность вытеснила реклама, а польза превратилась в опосредующий момент удовольствия. Если медицина все еще удерживает статус науки и знания, то фармакология все больше превращается в сферу потребления (где важен эффект, а не истина, движение, а не результат).
Поэтому я предлагаю проследить ряд новых и относительно новых явлений в обществе, связанных с лекарствами.

* О причинах можно спорить, но на лицо тот факт, что в современной культуре многое (даже чисто визуально) напоминает таблетки – от эргономичных гаджетов до специальных гостиничных комнат в форме капсулы.
** Говоря о таблетках, я на деле имею в виду все множество современных лекарственных форм, а их не мало: порошки, капсулы, гранулы, аэрозоли, мази, гели, кремы, суппозитории, линименты, пасты, растворы, капли, настойки, суспензии, эмульсии, сиропы и т.д.

1. «Быстродействующие лекарства» и «дежурные заболевания».
В последнее время появилась целая мода на скорые лекарства, которые очень быстро и эффективно устраняют неприятные симптомы. Фактически, исчезает целый ритуал, привычно связанный с употреблением таблеток и прочих средств: все эти строгие распорядки (до еды, после, вместо и т.д.), дозировки, длительные курсы. А в итоге и результат теряет характерную «отложенность во времени». Результат теперь вы можете засвидетельствовать сами (а не врач, анализы и исследования). Это очень похоже на боевые стимуляторы: важно снова начать работать, быть эффективным (какой ценой? – вопрос излишний). Вместе с этим укореняется массовое представление о «дежурном заболевании», которые каждый сам умеет распознавать и лечить доступными в аптеке сильнодействующими и эффективными средствами. Причем к таким «дежурным заболеваниям» наиболее часто относят не только простые (мигрень, ОРВИ, геморрой, изжога), но и сложные комплексы (ПМС, бессонница, функциональная импотенция, запор и т.д.). Здесь важно остановиться на довольно сомнительном (но при том массовом) исключении врачей и медицинских процедур, как из постановки диагноза, так и из выбора лечения. Единственным посредником теперь становится аптекарь, но фактически эта фигура представляет собой угодливый экран, а не другую инстанцию (облеченную знанием). И, в общем, мы действительно скорее полезем в интернет узнавать, что с нами (вот уж где кладезь точных знаний!), нежели пойдем к врачу. Наблюдается интересное искажение: вообще-то мы верим в медицину, однако частенько не верим врачам, и на словах критикуем лекарства. И все же наша бессознательная вера в «доброту» и «полезность» медикаментов иногда просто не знает границ: мы не смотрим на дозировку, мы верим что «чем больше, тем лучше» и ударная доза (например, сильного антивирусного средства) резко прекратит наши проблемы. Происходит серьезное вытеснение рационального момента из нашего восприятия медицины и лекарств, что, по сути, есть превращение в миф.

Если в классической западной медицине (см. ст. Клиника) лечение пациента всегда было связано с поиском Истины (т.е. на первом месте – знать чем болен), то в наши дни сама идея лечения (в медицине и вне) все больше тяготеет к обеспечению комфорта и удовольствия. «Не важно, чем ты болен, наше лекарство тебе поможет» - разве эта формула панацеи не стоит за всяким рекламным сообщением? Что искаженным образом говорит обо всех нас – мы втайне разделяем эту веру в спасительную силу таблеток. Рационально было бы учесть, что в конечном счете, вспомогательные препараты могут лишь поспособствовать работе организма, но эта помощь «уравнивается» риском побочных эффектов и скрытого вреда (от неизвестных следствий в далеком будущем до ощутимых психологических проблем). В медицине уже давно используется следующая метафора: в первую очередь важно спасти тонущего человека, и не важно, что при этом будет сломана рука. Однако если в экстремальных ситуациях лекарства (особенно сильнодействующие) необходимы, то как насчет их обыденного использования? Наука устроена довольно простым способом: она может предоставить только приближенную к реальности проверку лекарств (в течение нескольких лет), а потому никто не застрахован от «долгоиграющих» последствий. Кроме того, чем собственно сама тенденция к облегчению жизни за счет доступных лекарств (обезболивающие, антибиотики, антигистаминные и т.д.) радикально отличается от наркотической зависимости? Лишь официальным списком «запрещенных средств»? А как быть с явным психологическим следствием, известным как аддиктивное поведение?

На мой взгляд, помимо этих обычных возражений, о том, что глупо и рискованно ставить в основу всего свой комфорт (особенно в ситуации угрозы жизни), нужно сделать еще одно. Субъект как таковой тоже связан с истиной. В этом различие субъекта и индивида: индивиду – нужно существование в режиме максимально благоприятном, в то время как субъект – связан со смыслом и знанием о себе (ведь болезнь – своего рода «пограничная ситуация). Но разве исключение врача (как большого Другого, говорящего мне, что я за объект – т.е. чем больно мое тело) из переживания собственного заболевания – не сомнительный жест, даже чисто психологически? Субъект и есть «носитель» смысла и человеческого достоинства, но он не может возникнуть без вмешательства Другого. Следуя идеям психоанализа, нужно признать, что такое исключение ведет нас от нарциссической самозамкнутости напрямую к психотическим явлениям. Пациент – это невротик, созданный виной, тревогой, страхом (претерпеванием всего этого, ведь этимологически «пациент» - терпящий) и все это исходит от фигуры Другого – врача. При его отсутствии мы легко впадаем в паранойяльную заботу о себе, что, в конечном счете, ведет нас к полному социальному аутизму.

2. «БАДы»
Нельзя обойти вниманием уже успевшие набить оскомину «БАДы», т.е. биологически активные добавки. Информацией о них пестрят СМИ, где они позиционируются как нелекарственные средства, «как бы» медикаменты, но безопасные, натуральные, использующие мудрость народной медицины. Ни один человек, стремящийся к здоровому образу жизни, уже не может обойтись без них, они своего рода альтернатива витаминам. В этом смысле даже витамины (как товар) несколько «морально устарели», ведь витамин – это субстанциальный продукт, вещество, строительный материал, в то время как БАД – это функциональное средство, эдакий «менеджер» для систем организма. Можно заметить это характерное искажение в рекламе: витамины там – чаще всего просто улыбающиеся безмозглые «кирпичики», которых не хватает организму, в то время как БАД – более совершенное существо, наделенное умом, чудодейственной силой и волей. Иными словами, в рекламной мифологии витамины – все еще средство (пусть и волшебное), БАД – напротив, герой-помощник (а то и главный герой), свершающий чудеса. Но если говорить более точно, то обычные лекарства (в т.ч. витамины) – это продукт науки и промышленности. БАД в этом плане намного ближе по своей мифологии к архаическим представлениям о чудодейственных бальзамах.
Все-таки следует заметить, что вытеснению здесь подвергается не цивилизация и наука (повинные в дурном здоровье и экологии), а рациональная идея лекарства. Рациональная идея лекарства подразумевает амбивалентность, например, еще у Платона используется понятие «фармакон» (pharmakon) – это средство, которое способно изменить человека – как излечить, так и убить (собственно это «яд», который в точной дозе может излечить смертельно больного). Всякое лекарство по своему понятию диалектично: и управление переходом (от тезиса к антитезису – от пользы ко вреду) напрямую связано со знанием. То есть, строго говоря, медицинская идея лекарства, сформировавшаяся в античной Греции, включала в себя два важных момента, в наши дни часто избегаемых и замалчиваемых. Первая в том, что лекарство имеет силу только в союзе со знанием, точным конкретным знанием частного случая. Вторая – отражена в античном понятии «кайрос» (часто используется в античной медицине, в т.ч. у Гиппократа), она предполагает риск, определенного рода точку, в которой решается судьба – либо к выздоровлению, либо к смерти. Мы же существуем в обществе, где риск пугает, а знание все менее уважается.
Если проследить историю развития БАДов и их рекламных кампаний, то можно сделать еще один вывод. БАДы знаменуют появление новой группы лекарств, которые уже не средство для излечения, против болезней, а способ улучшения жизни. Буквально, это не препарат «от» болезни (или для ее профилактики, которая тоже по определению «от»), но ДЛЯ красоты, ума, совершенствования. Это снова приводит к мысли, что в современном обществе польза – опосредующая форма для удовольствия (полезно, потому что позволяет получить больше удовольствия или избежать боли). Нельзя не заметить специфическое историческое оборачивание этих категорий, ведь традиционно (по крайней мере, в ряде научно-философских концепций – эволюционизм, утилитаризм, прагматизм и пр.) удовольствие считалось знаком пользы (это дает удовольствие, значит, полезно). Впрочем, не новость, что сегодня свойства и побочные эффекты становятся самоцелями, теряя свои изначальные корреляты.

3. Таблетка – как идеальный товар.
Рассмотрим еще один примечательный факт: многие современные товары – это уже род медицинской продукции. Сложно найти товары повседневного потребления (подобно пищевым продуктам, гигиеническим средствам и т.п.), которые не были бы маркированы особым образом. Все эти маркировки, «озабоченные» нашим здоровьем, мы хорошо знаем: «с добавками витаминов и/или минералов», или «стимулирующие иммунитет» или «проверенные»* (на наличие пестицидов, консервантов, ГМО), или «особо заботливые» (маркированные как гипоаллергенные, диетические и т.п.).
Вообще порой трудно понять, откуда вдруг стал столь актуален страх перед «химией», откуда эта внезапная болезненная натуральность? Но это скорее другая тема, связанная с нашим отношением к природе, к своему телу.

Фактически, чтобы понять, почему мы желаем перенести свойства лекарств на продукты, нам нужно разобраться с тем комплексом идей и переживаний, который сегодня сплетен в сознании обычного человека в его отношении к таблеткам. Рискнем обратиться к подробному анализу сознания. Итак, феноменология принятия таблетки.

А. Субъект недоволен своим (телесным) состоянием, т.е. он регистрирует несоответствие желаемого (крайне абстрактная схема, негативное описание проблемного аспекта) и наличного. Говоря просто, переживание болящего живота мы отличаем от желаемого «здорового» состояния, хотя это «здоровье» - целиком негативная характеристика (описание того, чего не должно быть). В этой точке значимы культурные стереотипы и коды, с помощью которых субъект оценивает свое состояние, производит редукцию переживания до словесной формулы, несущей оценочную характеристику. Нельзя не заметить, что в разряд проблемных феноменов в наши дни все чаще переходят не только нездоровые (как то: боль, иммобилизация, функциональная неспособность к чему-либо), но и другие – например, не тот оттенок или сухость кожи, нехватка сил, сосредоточенности и даже плохое настроение. И поэтому таблетка нужна не только больному, но и здоровому, стремящемуся к большей красоте, эффективности, улучшению качеств или условий.

Б. Субъект принимает таблетку с простым расчетом – она даст эффект, снимет проблему (не решит, а устранит из сознания). Важно понять два момента этого представления. Во-первых, человек приучен видеть в таблетке быстрый эффект. Здесь нет места для осознания или полученного знания о побочном действии и значении эффекта, и практически невозможно сомнение – отчего едва ли можно разделить действие лекарств и плацебо-эффект. Пропаганда действенности лекарств столь обширна, что никакая критика ей не угрожает: она простирается от увещеваний родителей и врачей в детстве вплоть до образования, рекламы, социальных мифов, фантастики и прочего. И во-вторых, представляется, что таблетка совершит некую работу (внутри, с моим организмом), которую я не совершил прежде. Говоря просто, мы не уходим дальше банальных схем о том, что таблетка (или что угодно иное) излечит, устранит нехватку чего-либо и тем спасет нас от расплаты за халатность, несделанную работу.

В. Субъект предполагает, что прямое (химическое) и быстрое воздействие – суть подтверждение полезности и рациональности средства. Тело – для нас всего лишь род имущества, доставляющий время от времени хлопоты, и мы верим, что есть простые способы все исправить. Несмотря на все усложняющийся мир, мы все еще фанаты простых решений – эта вера помогает нам жить в наших нарциссических мирках, где нет неисправимых решений и невозвратных событий. Там нет конечности и смерти.

Наши инфантильные надежды о том, что все легко можно поправить (и ничем не жертвовать, а также не страдать, не ждать, не рисковать) очень хорошо легли на просвещенческий миф о лекарствах, как средстве к улучшению жизни. И, по сути, мы действительно желали бы перенести весь комплекс своих иллюзий и ожиданий от таблеток на прочие товары (где это только возможно). Ведь, говоря предельно кратко, образ таблетки – это незаметный и удобный, чертовски действенный Troubleshooter (т.е. «устранителя» проблем). И уже никто не удивляется, что люди стараются решить сколь угодно сложную проблему таблетками – например, вопрос похудения или аборта.

Если же посмотреть на тему в более широком контексте, то можно заметить, что образ таблетки стал также неотъемлемой частью всякой фантастики (от Луи Буссенара и Жюль Верна до пост-кибер-панка). Как ни странно, в далеком будущем таблетка кажется более убедительной, чем например, технологии, приближенные к натуральным продуктам. Тут можно разглядеть еще одну метафору того изменения, что происходит в нашем отношении. Для ранних фантастов таблетка – это знак высоких технологий, минимизации затрат (например, «съел таблетку и неделю не голоден») или получения новых способностей (например, герой получает супер-силу от особых инъекций), т.е. это чудесное средство дающее человеку необходимое, дополняющее его. В современных же science-fiction книгах и фильмах таблетка – символ перехода, радикальной смены состояний (должно быть самый известный пример – сцена из фильма Матрица, где происходит выбор между синей и красной пилюлей). Теперь в фантастике с помощью таблетки мы резко меняем состояние, переходим в другую реальность, т.е. скорее даже реальность меняем, чем себя (о том свидетельствуют множество книг о виртуальной реальности, например, «Вирт» Джеффа Нуна).

Но очевидно и то, что такая зависимость от лекарств порождает серьезные страхи (и эти страхи эксплуатируют СМИ), вплоть до паранойи. Помимо реальных и литературных историй о вреде таблеток, есть и научные подтверждения о «заговоре таблеток против нас». Я не шучу. Уже давно известно исследование, доказывающее, что таблетки, разложенные в коробочку с маленьким отсекам по дням недели, действуют хуже, чем те же таблетки, но взятые из оригинальной упаковки. Ученые не могут точно объяснить причину и потому склоняются к следующему. Активные компоненты современных лекарств в определенной комбинации «проявляют признаки интеллекта», т.е. они «ощущают тесноту коробочки и близость конца». Кстати, как правило, таблетки продаются в больших емкостях, наполовину заполненными ватой, потому как производители таблеток давно знают об этом эффекте (drug dispenser effect). Вообще соседство таблеток может привести к «обмену информацией друг с другом и выработке стратегии против того, кто собирается их уничтожить – то есть вас». Ученые напоминают, что в медицине важна каждая мелочь, даже порядок, в котором вы принимаете таблетки. Можно по-разному относиться к этому, однако сам факт подобного исследования – говорит о многом.

И все же сложно сомневаться, что мы будем двигаться именно в этом направлении и дальше. Люди хотят, чтобы жизнь менялась враз и в лучшую сторону, благодаря простой таблетке. И в скором будущем мы станем свидетелями новых товаров, реклам и даже идей, которые нам предложат простые и действенные способы потребления времени своей жизни, столь же эффективные как таблетки.

Но о чем все-таки говорят все эти изменения? Разве я ратую за существование без лекарств? Отнюдь. В личном плане речь идет лишь об индивидуальной свободе от навязанных верований и желаний. О свободе, в противовес зависимости, но вовсе не об отказе. Таблетки – теперь это неотъемлемая часть и человеческой культуры, и природы. Результаты, конечно, могут оказаться амбивалентны – может быть однажды лекарства, спасая от одной напасти, сделают нас жертвами или рабами другой*.

* пример тому мы наблюдаем уже сегодня: повсеместно используя сильные антибактериальные средства (например, триклозан, который содержится во многих сортах мыла и других очищающих средств), мы занимаемся неконтролируемой селекцией новых видов бактерий и штаммов вирусов, против которых у нас просто нет средств.

Как бы то ни было современный человек живет в мире, победившем чуму, оспу и ряд других опасных заболеваний. В то же время угроза эпидемий и страшных вирусов – любимейшая тема масс-медиа последних десятилетий. Эта постоянная паранойя (птичий грипп, коровье бешенство и т.п.) естественно соседствует с игнорированием глобальных опасностей: СПИД, новые штаммы гриппа и лихорадки – все это где-то далеко, и нас не касается. На мой взгляд, именно новые болезни станут «бичом человечества» в 21 веке. Медикаменты нас не спасут. Т.е. я верю, что медицина спасет человечество, а вот спасут ли все эти сегодняшние лекарства конкретно вас или меня – крайне сомнительно. Увы. И потому современному человеку как никогда нужно научиться болеть (и умирать).
Leo

Метафизико-Аллергические реакции

Что-то кругом все чешутся и зудят. У кого - обычная чесотка, у кого - метафизический зуд. Мир временами похож на конкурс скоростного поедания бургеров - все куда-то спешат, давятся и при этом делают лица полной серьезности и значимости происходящего. А я видимо ушел в осенний дзен. Потому-то мне и говорят: А ты чего, мол, даже не чешешься - ищи деньги, работу, время и бремя! Аллергия на бездействие - это тоже не хорошо, потому что как всякая аллергия есть по сути болезненная и нездоровая реакция.
А кстати говоря, поделюсь радостью - я этим летом избавился от аллергии.

Это я все к тому, что недавно отредактировал статейку об аллергии, и прямо-таки сейчас ее и выкину. Нате.

Аллергия.
Это заболевание, громко заявившее о себе в ХХ веке и грозящее стать чуть ли не нормой – в нынешнем. Аллергия – это повышенная или извращенная чувствительность к какому-то веществу (в основе этого слова др.греч. корень «аллос» - другой, именно его мы не принимаем). Также аллергию относят к заболеваниям, связанным с иммунной системой. Т.е. аллергия – это даже не столько дисфункция, сколько системный эффект – общая результирующая организма, его стимулов и ответов, его внутренних противоречий. Еще в начале двадцатого столетия Вирджиния Вулф сказала, что человеческая телесность изменилась: сегодня мы ощущаем себя телесно-чуждыми этому миру. Неудивительно, что наш организм болезненно реагирует на, казалось бы, вполне обыкновенные материалы, продукты. Аллергия сродни раку: если тот – беспричинный бунт одних групп клеток против всего организма, то аллергия – странное противление организма внешней среде (причем ее вполне обычным и миролюбивым проявлениям).

Также как наш организм сегодня чувствует себя чуждым окружающему, так и наше социальное тело начинает страдать различными формами социальной аллергии: от легкого раздражения до полного неприятия Другого. И резкий всплеск массовых деклараций толерантности – не есть ли (защитный) симптом, говорящий нам о возросшей социальной аллергии? Ведь социальная аллергия способна перерасти в более серьезные формы социального, индивидуального или патологического аутизма. Также опасна она и противоположной тенденцией: рьяным и неограниченным вмешательством в жизнь и даже природу другого – от попыток его ассимилировать, подвергнуть селекции и евгенике и вплоть до самых радикальных форм дискриминации по какому-либо признаку.

Сложно сказать является ли специфическая психология аллергика причиной или следствием его проблем. Однако очевидно, что аллергик часто испытывает отвращение к кому-либо, он с большим трудом приспосабливается к людям или ситуациям. Такой человек обидчив, постоянно видит себя в качестве объекта агрессии, а потому превышает необходимую степень самообороны. Одновременно симптоматика аллергика – неплохой способ привлечь внимание к своей «ущемленной», «чувствительной» натуре. Как объясняет популярный психолог Лиз Бурбо: «если ты страдаешь от аллергии, значит, в твоей жизни повторяется определенная ситуация, которая тебя привлекает и одновременно отталкивает, или есть человек, по отношению к которому ты испытываешь неприязнь, но в то же время добиваешься одобрения с его стороны». В конечном счете, разве эта формула не описывает невротический опыт практически любого современного человека?

В еще более широком смысле аллергия – это раздражение; современный человек просто живет им. Он – человек «без кожи», открыт любым воздействиям: реклама, масс-медиа, идеология не могут оставить его в покое. Максима нашего мира: Ты должен это чувствовать, ты должен вос-Принимать. Само собой, в таком виде человек не может не создавать защитных аллергических реакций на инаковость других, на социальную вовлеченность, на всеобщую консумерскую повинность.

В итоге всякая наша реакция становится в каком-то смысле аллергией: мы выходим из себя из-за дорожных пробок, порванных колгот или чьих-то неприятных слов, мы отвечаем на стимулы совершенно неравноценными действиями – и напротив, реальные раздражители (трагедии, страдания других, явные угрозы жизни и здоровью) нас совсем не задевают. Но главная «аллергическая» проблема современности – это Другой, некто иной, чем я. Мы живем в обществе прогрессирующего аутизма и нетерпения, всякий Чужой (приезжий на улице, техник у вас дома, незнакомец в привычной компании) тотчас вызывает у нас смущение и раздражение (как минимум). И в таком обществе аллергия выполняет сразу две противоположных функции – универсализующую и индивидуализирующую. Первая унифицирует наши реакции и используется государственными и прочими институциями для контроля. Вторая напротив ведет к индивидуализации и выламыванию из заданной среды. Но какая из них станет для вас решающей неизвестно.
Однако в любом случае индивид окажется в проигрыше: «задолбанный со всех сторон» человек, растративший силы на борьбу с иллюзорными раздражителями (какая там борьба за идеалы, тут даже не до рефлексии), - идеальный объект для манипуляции.

Этой теме можно добавить еще более обширный разворот – почему мы собственно не принимаем свою жизнь во многих ее проявлениях и аспектах? Почему наше мировоззрение имеет тенденцию к редукции, упрощению и исключению, вместо того чтобы быть открытым миру и жизни во всем ее богатстве? Еще первые критики метафизической традиции Нового времени отмечали, что, отворачиваясь или стараясь подчинить порядку многообразие жизни, мы в первую очередь вредим самим себе – плодим страхи, ущемляем свою натуру, готовим будущие катастрофы.

Почему мы не можем полно и насыщенно проживать свою жизнь? Причем, снова напомню, именно в ХХ веке, когда, казалось бы, возникает гораздо больше возможностей у людей, прогрессирует сей метафизический недуг. Тут можно провести аналогию с одной близкой темой. Считается, что именно с развитием материального благосостояния и комфорта в связи с техническим прогрессом в западном обществе все более стали заметны упадок духовной культуры и атеистическое мировоззрение. Дескать, люди могут вполне достойно прожить «эту жизнь», а потому им ни к чему вера в иную. Подобное представление, однако, находит противоречие как раз в тенденциях эскапизма, аллергий и вообще довольно анемичного образа жизни современного среднего жителя. Более того, оно явно несправедливо в отношении «верующих» эпох. Даже если взять период упадка Средневековой культуры, то можно отметить, что вера в «другую жизнь» там не ослабевала. Если обратиться к трудам такого общепризнанного медиевиста как Хейзинга, то можно понять следующее. Несмотря на обширную поэтику уничижения мира и этой жизни, вместе с тенденциями разочарования в религии, вера в иную жизнь оставалась естественной чертой средневекового человека. И здесь я думаю нужно сделать кардинальный переворот в мысли: именно более насыщенное проживание своей земной жизни, знание ее радостей и тягот делает возможной подлинную веру в другую жизнь. Т.е. только тому, кому была интересна его жизнь, желанной становится и другая – загробная. Отсюда неутешительный приговор современному человеку: он не желает другой жизни, ибо не может прожить и эту «как следует», он скучает и мается, а не живет. А поэтому аллергия как метафизическая напасть – лишь проявление фундаментального отторжения жизни. Но здесь есть еще один – относительно положительный нюанс. Да, нам практически неведома сладость запрета и греха, наслаждение простым досугом, добрым ужином, незатейливой беседой у жаркого камина, интенсивность страстей, гнева, плача, религиозного восхищения. В современном мире «вседозволенности» человек (для восстановления некой этической внутренней гармонии) сам вносит себе ограничения и запреты, причем непосредственно своим организмом, его болью. Что интересно, аллергия как раз очень часто связана именно с тем, что человек любит больше всего. В этом смысле разве не очевиден и банален вывод все той же Лиз Бурбо – «если ты страдаешь от аллергии на какие-то продукты питания, это, возможно, говорит о том, что тебе трудно признать за собой право наслаждаться радостями жизни»? Но также важно признать, что мы не можем оставаться людьми – не имея рамок, не ограничивая себя, не очертив зону ответственности и поступка, ибо человек – этическое существо, т.е. способное на (настоящий) поступок.
Но существенной причиной этой проблемы, на мой взгляд, является, конечно, то, что современный человек потерял непосредственное ощущение жизни, проживания, ощущения и осознания мира, которые в первую очередь проявляются в чудовищной диссоциации ума и тела. И разве даже обычная аллергия не есть для тела тоже, что для разума – шизофрения?