shmandercheizer (shmandercheizer) wrote,
shmandercheizer
shmandercheizer

Дихотомия интеллектуального класса.

«Суть науки не есть создание математической модели. Суть науки – интеллектуальная честность». - Сэм Харрис



    Лицемерие – явление не самое приятное, но в допустимых пропорциях социально понятное. Увы, в силу центробежных законов дискурса и идеологии социальное лицемерие слишком часто соседствует с глупостью. А это весьма тошнотворный коктейль.
Так, например, я нередко определяю себя как гуманитария. Без экивоков, самооговорок и кавычек. Разве что с долей иронии. На некоторых людей это слово действует весьма специфично: вызывает некий глумливо-подмигивающий тон, как у полудебильного подростка вызывает смешок непонятное ему слово «хиромантия». Наверное, можно простить человека за то, что он глуп и не понимает содержание некоторых понятий. Вот только из-за этого подмигивания, которое возникает от мысли что я разделяю его невежественные представления, прощать совершенно не хочется.

    Сегодня в России гуманитарий – это не содержательное понятие, обращающееся к профессии или стилю мышления, это ярлык стигматизированной социальной группы. «Гуманитарий» стал пустым означающим, к которому прочно пристегнуты как минимум три категории лиц. Пустота этого означающего в какой-то степени и связана с тем, что многие специалисты (особенно молодые) избегают его в самоописании, не желая «сродства» с негативными коннотациями. В качестве таковых выступают следующие.
    Во-первых, плоды образовательной политики последних 20 лет, т.е. те самые неучи, которые собственное бессилие даже в азах арифметики оправдывают «гуманитарным складом мышления» (последнее – ГСМ – уже стало мемом с порядочным стажем). Собственно эта политика и сделала возможным чисто статистически (с небольшой погрешностью) считать выпускников гуманитарных и социальных специальностей криворукими и неумными. Принципиальная разница с естественными, техническими и точными науками заключается в том, что криворуких там заметно меньше, а вот с мышлением история аналогичная, если не еще хуже. Как метко заметила один из моих учителей: вузы вскоре начнут выпускать троглодитов со специальностью.
    Во-вторых, те, кого можно определить емким словом «небыдло». Поскольку главная задача небыдла сравнивать себя с другими в свою пользу, то по большому счету при каждом провале необходима красивая отговорка. Подобный подход очень быстро формирует образ мышления, при котором любые знания (часто весьма скудные) превращаются в лучшем случае в абстракцию, в худшем – в фетиш или элемент декора. Ну и поскольку выучить пару умных фраз гораздо проще, да и пафоснее, чем рассчитать несущую балку или блистать знаниями в энтомологии, то небыдло почти всегда мимикрирует под интеллектуала гуманитарного склада. Как следствие – стремительная профанация философии, психоанализа, представлений об эстетике и морали и т.п., которая многими воспринимается как норма.
    В-третьих, интеллигентщина, т.е. та особая форма мироощущения, делающая из представителя образованного класса немощное, забитое комплексами и виной существо с мессианскими амбициями. Разговоры за духовность и нравственность для них являются чем-то вроде необходимости: невротическая болтовня, спасающая от самосознания собственного ничтожества. Увы, таковых очень много среди школьных и вузовских преподавателей, а потому большинство тех, кто прошел через их руки затем всю жизнь воспринимают эти понятия как пустую мантру, через запятую – «духовное, нравственное, гуманитарное». А поскольку профессионализм не входит в число повседневных исканий интеллигентщины, то и в самых глубокомысленных своих высказываниях ничего кроме идеалистических пожеланий о гуманитарии они сказать не могут.

    Как можно понять из вышесказанного, я придерживаюсь мнения, что с самой сутью гуманитарного знания эти коннотации имеют мало общего. В лучшем случае связь между ними возникает по ассоциации, но никак не в силу внутренней связи. И собственно главный повод заговорить об этом – понимание данной проблемы, а не только личная заинтересованность. Если вкратце, то основная проблема современных интеллектуалов, а в особенности гуманитариев – это полное отсутствие цеховой (т.е. внутрикорпоративной) и классовой консолидации. Более того, на сегодня разобщенность внутри класса достигла своего исторического максимума. В советские 60-е иногда заходила речь о споре «физиков и лириков», но как такового спора в общем не было. Да и быть не могло: уж слишком близко идеологически находились они. Спор если и возникал, то скорее в пространстве моды и социального престижа, причем обычно был спровоцирован чисто личными мотивами. Однако сегодня – это уже не только «лишь батхёрт по поводу уведённых невест и несбывшихся надежд», сегодня это активно распропагандированный тупик непонимания между технарями и гуманитариями. И как всякая идеология или социальный миф, этот спор стремится выдать себя за естественный и вечный. Историческая же перспектива легко открывает социальный заказ власть имущих: именно им выгодно разобщение класса интеллектуалов, для лучшей управляемости само собой. Поэтому говоря о самой этой разобщенности, необходимо указать не на значимость гуманитария вообще (что стало общим местом, озвучиваемым в проброс), а на его структурное, подлинное отношение к другому члену оппозиции – к тем самым «технарям», которые видят себя последним оплотом чистой науки. И чтобы понять место гуманитария в системе общества прежде всего нужно поставить вопрос о содержании понятия.

    Так, что же значит, быть гуманитарием, исходя из самого понятия, а не из компрадорской идеологии, задающей социально-бытовой фон?
Прежде всего, я думаю, стоит сказать вот о чем. В 19 веке Виндельбант, Риккерт и компания создали идею наук о духе. Разными способами (через особый метод, предмет, форму знания) они стремились реабилитировать социально-гуманитарное знание перед естественнонаучным идеалом. Как бы то ни было сам подход, построенный на всепронизывающем самооправдании, мне не кажется верным. Просто потому, что гуманитарные науки представляют собой не отдельную сферу знания, где всего-то не хватает формализации. На мой взгляд, знание о человеке и обществе само по себе является естественной переходной зоной между идеалом строгого научного знания и тем, что работает со знанием, но знанием не является – искусством, мифом, идеологией, обыденным сознанием. Это своего рода градиент, возникающий благодаря рекурсивности самосознания. У гуманитарного знания своя строгость, которая опирается на понимание, а оно всегда конкретное и личное (что вовсе не означает его полной субъективности в дурном смысле слова). Может быть поэтому более правильно мыслить гуманитарные дисциплины как art или даже технэ, но не как science. В конечном счете, тот факт, что современный человек стал буквально молиться на слово наука, не принес ничего хорошего ни строго науке, ни гуманитарным дисциплинам. Впрочем, я понимаю, что именно поэтому гуманитарии так боятся лишиться звания наука – это гарантированный снос всей нынешней системы образования (а значит, и финансирования).

   Вообще Наука (с большой буквы) в отличие от других сфер жизни общества обладает одним важным элементом – страстью Реального, которая выражается во влечении к знанию. В науке есть и прагматика, и экономика, и социально-психологические нюансы, но именно одержимость знать (ни для чего) часто перечеркивает все это. Поэтому наука превентивно заявляет, что она не в ответе за использование своих результатов. Не потому что ученые – идеалисты, а прочие – негодяи. А потому что настоящего ученого, захваченного этим Реальным, гипотетические опасности его открытия никогда (за чудовищно редким исключением) не остановят. Собственно не секрет, что без этой страсти можно получить хорошего менеджера или лаборанта, но не исследователя. Однако в капиталистическом обществе «настоящий ученый» - скорее лишний, ведь вместо прагматики и окупаемости он мыслит какими-то отвлеченными категориями, ведущими к фундаментальным исследованиям. А они крайне нерентабельны. Хотя если заставить ученых быть рентабельными, то выживут в основном те, кто начнет производить синтетически наркотики и подпольные операции. Не стоит себя обманывать: ощутимый прирост знания возможен только тогда, когда выгода отодвинута на второй план (например, научно-технологический рывок Запада во второй половине ХХ века – следствие Холодной войны, т.е. победы страха над желанием наживы).
    В силу этого страстного любопытства для современного общества, стремящегося все контролировать, наука – явление и нужное, и вместе с тем чуждое. Это как зверь в клетке, которого нужно либо воспитывать, либо держать на коротком поводке. Наверное, никому не открою глаза, сказав, что капитализм целиком и полностью избрал второй путь. Система грантов, финансирования, внешних законодательных и этических ограничений – все это происходит в том числе из недоверия тому, что нельзя контролировать. Влечение – нельзя. Можно только кого-то не кормить, кого-то осаживать и запугивать, кого-то стимулировать и дрессировать. Однако необходимость другого пути все равно остается: по крайней мере, на уровне деклараций в нашей стране (помнящей советский еще подход) до сих пор считается что ученый – не только специалист, но и развитая личность. Первое без второго и эстетически, и этически пример бесконечного убожества. Но может ли стать такой личностью человек, носящий идеологию «технари против гуманитариев»?

   Этот вопрос не должен быть риторическим, каждый должен сам, подумав, ответить не него. Я вижу ответ отрицательным, по той причине, что ученый (как тип) также как и интеллектуал-гуманитарий (как тип) находятся в явном противоречии с мировоззрением того типа, что господствует в современном капиталистическом обществе.
    Ученый как тип, в своей сильной форме – это прогрессист, человек, устремленный в будущее. Настоящее – это ресурс для достижения целей, которые ставятся из нехваток этого настоящего. Каждое новое открытие – это новое, переписанное настоящее, создающие новые вызовы. При всей критике идеи прогресса наука продолжает мыслиться как вектор, направленный к актуализации (в настоящем или будущем). Гуманитарий, напротив, – тот, кто помнит о прошлом. О его ошибках и достижениях. И это беспокойное прошлое как раз и заставляет пересобирать его каждый раз сегодня. Для гуманитария время скорее представляется двухвекторно: прошлое как вместилище всего существовавшего и настоящее, в котором только и возможна реализация (и восприятие прошлого, и мысль или мечта о будущем). Мне собственно всегда нравилась идея о том, что одновременно существуют сразу две формы времени – прошлое и настоящее, в то время как будущее – это не время, а возможность. В этом смысле прошлое – это не только нечто далекое и архаичное, но и то, что мы есть прямо сейчас. Прошлое – это условие жизни и ее содержание, а настоящее – возможность жить (т.е. действовать, реализовывать нечто, в т.ч. отрываясь от прошлого). К сожалению, иногда гуманитария слишком сильно уносит в одно лишь измерение, что приводит либо к скучным пересыпаниям чужого праха, либо к поверхностным вердиктам обо всем и вся. Но и ученого есть две крайности: либо полная неспособность выйти за рамки современного описания настоящего (парадигмы, как нынче можно выражаться), либо напротив прожектерство, никак не увязанное с возможностями и потребностями настоящего. И кстати говоря, плачевное положение гуманитариев - есть прямое следствие забвения настоящего, инфантильное нежелание видеть реалии. Увы, в этот эскапизм очень быстро (на фоне социальных неурядиц) повлек за собой беспорядочное отступление с позиций строгости и честности. А там, где люди не готовы бороться и жертвовать чем-то живое всегда уходит, уступая место профанации.

    Это различие мировоззренческих платформ - при отсутствии усилий легко обращается в непонимание между ученым и гуманитарием. С другой стороны, понять им друг друга не сложно, т.к. чисто формально у них схожий этос. А ключ для консолидации в трезвом понимании, что культура не ограничивается одним лишь измерением времени - в ней есть и прошлое, и настоящее, и будущее. Я далек от мысли сделать из этого скоропалительный вывод о гармонии и взаимодополнительности гуманитария и ученого. Увы, никакой предустановленной гармонии и комплиментарности тут нет. Поэтому отношения этих двух типов всегда будут напряженными: гуманитарий часто будет брать на себя право контроля, а ученый пренебрегать прошлым. И все-таки эти отношения плодотворны для обеих сторон. Гуманитарий – единственный, кто расположен видеть в ученом личность, а не функцию.

    Мы же находимся сегодня во власти типов идеолога и технократа – это люди мыслящие только сегодняшним днем и кратковременной тактической перспективой. Всех, кто не принимает их правила игры, они считают устаревшими. А всему устаревшему дана лишь одна судьба – смерть и забвение. Гуманитарий должен стать специалистом и технологом по управлению умами и душами, или исчезнуть. Вместе со своим прошлым, которое всегда раздражает. Ведь в этом прошлом есть все то, чего нет и не будет у этого общества. Это прошлое и есть самая острая и безжалостная критика настоящему. Это прошлое и есть единственный путь эволюционировать как личность, а не только как биологический вид. Вместо этого нам предлагают принять абстрактную повторяемость социального дарвинизма: сильный пожирает слабого и в этом некая мировая справедливость. Вместо этого нам предлагают слушать и читать каких-то либералов и рэндодрочеров, с наслаждением пересказывающих унылую муть дефективных экономистов и третьесортной писательницы. Меня это, кстати, всегда удивляло: люди, утверждающие, что время идеологий прошло, сплошь являются страстными фанатами абсолютно идеологического и неудобоваримого романа Айн Рэнд «Атлант расправил плечи». Например, наши реформаторы-прихватизаторы не раз ее цитировали, хотя я в ее текстах вижу только уродливую физиономию человеконенавистника, о котором так и хочется сказать: «Уходите без оглядки от любого, кто цитирует Айн Рэнд. Этот автор – колокольчик прокаженного, скрипучий визг лжеца… и т.д.». И если с гуманитарием все ясно, то остается вопрос – что ученый, да и просто интеллектуал с техническим или естественнонаучным образованием может найти близкого в таком мировоззрении? Особенно живущий в стране, которой неолиберальная доктрина предписывает полное уничтожение собственной науки и промышленности? Или может быть существует такая наука, которая зиждется на идеале абсолютного эгоизма?
    Лицемерие, о котором я говорил в начале, как раз и есть то средство, которое позволяет не ставить перед собой лишних вопросов. Поэтому отсутствие какой-либо организованной солидарности между интеллектуалами – тема крайне редко обсуждаемая. К тому же всегда можно найти десяток объективных объяснений – дескать, социально-экономические условия способствуют атомизации и разобщенности. Ну, если согласиться с таким доводом, то значит и понятие интеллектуал пора отправить на свалку. Если же не соглашаться, то можно увидеть возможность для изменения в любой момент. Однако пока ситуация очень напоминает известнейшее стихотворение Мартина Нимёллера:

Когда нацисты пришли за коммунистами, я молчал, я же не коммунист.
Потом они пришли за социал-демократами, я молчал, я же не социал-демократ.
Потом они пришли за профсоюзными деятелями, я молчал, я же не член профсоюза.
Потом они пришли за евреями, я молчал, я же не еврей.
А потом они пришли за мной, и уже не было никого, кто бы мог протестовать.
Tags: время, выбор, гуманитарий, критика культуры, либерасты, личность, наболело, наука, рэндодрочеры, социальщина
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 8 comments